Человек государев 9 (СИ) - Бачурова Мила - Страница 3

Отведя меня в сторону, Лебедев негромко, сконфуженно проговорил:

— Стыдно признаться, Михаил Дмитриевич, но я таких серьёзных преступников никогда прежде не допрашивал, только шелупонь всякую. Откровенно говоря, не знаю, с чего начать-то…

— С того же, с чего начинаете допросы шелупони, — посоветовал я. — По сути, Максим Максимович, все эти мерзавцы одинаковы. Просто кому-то из них везёт меньше, кому-то больше — да и то до поры до времени. Сколь верёвочке не виться…

— И то верно, — обрадовался Лебедев. — Поймали ведь мы его! Ваша правда, Михаил Дмитриевич. Начну как привык.

Я кивнул.

— Если что, я тут рядом и всегда вам помогу.

Ходжаев, как я и предполагал, оказался хитрой лисой. Он юлил, выкручивался, жаловался, что это англичанин шантажом и угрозами заставлял его пропускать через границу нефрит. Да и было-то там того нефрита, почтенные, — кот наплакал! Тут даже и говорить не о чем с такими уважаемыми людьми.

Когда Лебедев задал вопрос о подпольном цехе на каменотёсной фабрике, Ходжаев вытаращил на него глаза и сказал, что никогда ни о чём подобном не слышал. А если бы слышал, первым побежал бы сюда, в управление, докладывать многоуважаемому Максиму Максимовичу о творящемся беззаконии.

Лебедев потел и злился. Я пока не вмешивался — по опыту знал, что со временем Ходжаев устанет и начнёт путаться в собственном вранье. Тут-то и придёт пора его припугнуть и допрашивать уже по всей строгости.

Но помогать Лебедеву мне не пришлось. В дверь управления постучали и вошли, едва дождавшись разрешения.

Шаги были медленными, тяжёлыми и сопровождались стуком трости о пол, но поздоровался начальник таможни Василий Васильевич бодро. Глаза его горели, а одет он был по всей форме: вычищенный мундир, на голове фуражка, седые волосы и усы тщательно расчёсаны. На боку Василия Васильевича висела сабля, в руке он держал свёрнутую нагайку.

— Прошу прощения, господа, что явился незваным, — пробасил Василий Васильевич, остановившись и опершись на трость. — Доброго, как говорится, утра. До меня, видите ли, донеслись слухи, что оно сегодня исключительно доброе.

Его горящий взгляд упёрся в Ходжаева.

— Здравствуй, Василий-бей, — проблеял Ходжаев. При виде начальника он заметно побледнел. — Тут, видишь ли, беда приключилась! Недоразумение произошло. Я вот как раз объясняю господам из Государевой Коллегии…

— Ах, вот оно как, — перебил заместителя таможенник, ласково поглаживая нагайку. — Недоразумение, значит?

— Да, да! Недоразумение, что же ещё?

— Что ещё? — переспросил Василий Васильевич. И вдруг повернулся к нам. — Послушайте, господа коллежцы. А не выпить ли вам кофе в чайхане у старого Али? Он как раз готов, я только что мимо шёл. Аромат, спешу доложить, наиприятнейший.

— Ну что ты, Василий… — начал было Лебедев, но я вмешался.

— Благодарим, Василий Васильевич, охотно. — Я взял Лебедева за рукав и повёл его к двери. — Кофе у старого Али и впрямь великолепный. Нам сейчас не помешает.

— Не спешите, — неторопливо разматывая нагайку, посоветовал таможенник. — Позавтракайте хорошенько. Там и лепёшки свежие готовы, невестка старого Али только-только из печи вынула.

— Нет! — Ходжаев подпрыгнул на стуле. — Не уходите, господа, прошу вас!

Он попытался броситься к нам, но Василий Васильевич оказался проворнее. Нагайка вытянула Ходжаева вдоль хребта, сбив его с ног.

Шитый золотом халат с треском разошёлся. Ходжаев взвыл.

— Стойте, умоляю! Этот шайтан меня убьёт!

Быстро перебирая коленями, он подполз к Лебедеву и обнял его сапоги.

Утихомирить пылающего гневом Василия Васильевича оказалось непросто. Но зато Ходжаев юлить больше не пытался. На нас с Лебедевым он смотрел как на спасителей и на все вопросы отвечал максимально подробно.

К полудню у нас в руках был список купцов, привозящих из-за границы необработанный нефрит, и перечень тех, кто переправлял готовые кубики дальше.

Оставив Лебедева заканчивать допрос, я отправился на почту и отстучал шифрованную телеграмму Коршу.

Я доложил о Джозефе Редъярде, о роли в этой истории англичан и о том, что у нас есть списки контрабандистов. А также намекнул о явном попустительстве Госуправления: если бы они своевременно реагировали на сигналы Лебедева, таких масштабов оборот нефрита не достиг бы никогда.

Отправив телеграмму, уходить я не стал: был уверен, что скоро получу ответ. И он действительно не замедлил поступить.

«Благодарю за службу Михаил тчк Информация будет передана куда следует тчк Оставайся пока на месте зпт формально поступаешь под начало Лебедева тчк Проследи за тем чтобы никто не ушёл от ареста вскл знак Относительно ситуации в смежном ведомстве доложу вышестоящим тчк Уверен что без внимания не оставят зпт штат управления в Самарканде будет увеличен тчк Об отправке новых людей в распоряжение Лебедева сообщу телеграммой тчк До тех пор оставайся на месте зпт в случае чего докладывай незамедлительно тчк».

— Будете отвечать, таксыр? — спросил телеграфист.

Он давно уже с интересом за мной наблюдал, с некоторых пор я стал в Самарканде известной личностью.

Я покачал головой.

— Нет, благодарю вас.

Чего тут отвечать? Приказы, как известно, не обсуждаются.

«Можно узнать, почему ты теперь-то киснешь? — спросил Захребетник, когда я шагал обратно в управление. — Ты, на минуточку, не подпольный бордель накрыл, а шпионскую сеть! Ты гнездо контрабандистов уничтожил! Корш наверняка уже у государя сидит, докладывает — какой молодец Михаил Скуратов, других-то „вышестоящих“ над твоим начальником нет. Вернёшься в Москву — получишь орден и повышение, тут никаких гадалок не надо, чтобы предсказать. Другой бы на твоём месте до потолка прыгал».

«Вернусь в Москву — буду прыгать, — проворчал я. — Если на гололёде не поскользнусь. Корш ни слова не сказал, сколько мне ещё тут торчать».

«Ну и что? Чем тебе не нравится Самарканд? Древний город, красота неземная, люди душевные!»

«Угу. И приятелей тут у некоторых полно, — проворчал я. — Один в гробнице лежит, от завоеваний отдыхает, другой тысячу лет в лампе сидит — и это только те, которых я видел. Понятия не имею, сколько их ещё».

«Не понял, — оскорбился Захребетник. — Тебе что, мои друзья не нравятся?»

«Ну как тебе сказать. Своеобразные ребята… Но я сейчас вообще не о них! Я о том, что при всех красотах Самарканда мой дом не здесь. И мои друзья, коллеги и подчинённые — не здесь. Я в Москву хочу! У меня там дел невпроворот».

«Это каких?»

«Служебных! У меня, между прочим, отдел остался без начальника. Соболев, конечно, рапортует, что всё в порядке, но мало ли? Может, он просто беспокоить меня не хочет. Тон его рапортов в последнее время странный какой-то, интересоваться начал, скоро ли я вернусь. Да и дети опять же…»

«Какие дети?»

«А ты забыл уже? Лука и Леночка в деревне у зубовского папаши. Им ведь тоже в Москву возвращаться надо, скоро учёба начнётся».

«Тю! Дети у Зубова-старшего живут как у Христа за пазухой. Вот уж кто в Москву точно не рвётся, об этом не переживай. Ну или если так нервничаешь, напиши Зубову, чтобы он их забрал и развёз по местам учёбы».

«Да ты смеёшься, что ли? Зубов тебе отвезёт! Хорошо, если просто кадетский корпус с пансионом благородных девиц перепутает. А то ведь с него станется Луке вместо формы Леночкины платьица положить, а Леночке вместо книжек с картинками — французские романы из арсенала какого-нибудь приятеля… Нет. Зубову такое доверять нельзя, этим я сам заниматься должен».

«И ещё Елизавета Фёдоровна вот-вот вернётся из Кисловодска, — ехидно добавил Захребетник. — Если уже не вернулась».

Я почувствовал, что краснею.

«Об этом я вообще не думаю!»

«Ну да, конечно. Мне-то не рассказывай, о чём ты думаешь… Но вообще, Миша, удивляюсь я на тебя. С такими пронырами, как Распашные, можно было уже все гаремы в округе облазить и всех красавиц разглядеть во всех подробностях! А ты сидишь — бирюк бирюком».