Системный Кузнец XVIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 8

Я представил дорогу от колодца к «Солёному Молоту». Вдоль домов, мимо причала, вверх на каменистый выступ. Когда я жил в Бухте, мальчик преодолевал её бегом по нескольку раз в день, таская то уголь, то забытые клещи. В тот день он добежал до кузни, забрался за наковальню и стал ждать.

— Потом двое пришли, — сказал он. — С факелами. Я слышал, как ходят. Один говорит: это чья? Ну, говорит, и нечего добру стоять.

Он замолчал. Палец на зазубрине остановился.

— Я не вышел. Думал, выйду — заберут. Они крышу подожгли и ушли.

Наковальня в кузне была старой, чугунной, со сколом на одном роге. Я купил её через Ромуло и сам посадил на врытый чурбак. Сколько раз говорил Щепке не бегать возле неё босиком. Теперь он прятался за ней, а над головой горела кровля, которую я когда-то поднимал вместе с Ульфом. Энрике нашёл его там и вытащил через задний навес; шрам у Энрике на шее я видел своими глазами.

Мальчишка верил этой кузне, потому что её строил я. Выходит, и мне верил так же. А меня в тот день в Бухте не было, и спасла его не моя кузня, а Энрике.

Я ждал, что сейчас станет больно. Боли не было. Была та же пустота, что и в кабаке у перевоза, когда Энрике рассказывал про колодец: не боль, а что-то тугое под рёбрами, будто туда затянули ремень и забыли ослабить. Я смотрел на Щепку. Скулы у него обострились, губы обветрились, над бровью заживала свежая царапина. Глаза остались прежними, большими и карими, только раньше они всё время бегали — за искрой, за клещами, за моими руками. Теперь смотрели в одну точку и будто ждали, что оттуда сейчас что-то выскочит.

Тереза поднялась подбросить полено. Щепка сразу перестал водить пальцем по зазубрине. Смотрел на руку Терезы у заслонки, и плечи у него поднялись чуть выше, чем были. Так замирает человек, который уже знает, что сейчас будет громко. Я хотел попросить старуху подождать, но она уже открыла печь. Полено треснуло внутри громко, будто кто-то сломал сухую доску. Щепка вздрогнул всем телом. Рука соскользнула со стола, плечи поднялись к ушам. Тереза сразу прикрыла заслонку и посмотрела на мальчика, потом на меня. Он расправил плечи, когда звук уже стих, и снова стал водить пальцем по зазубрине, будто ничего не случилось.

Я вспомнил его первый гвоздь. Тогда раскалённая заготовка соскользнула с клещей и упала Щепке на босую ногу; мальчик побелел, закусил губу, но не заплакал и вернулся к наковальне, чтобы довести работу до конца. Он и до того гвоздя по цвету железа подсказывал мне, когда пора вынимать заготовку. В тот же день я объяснил ему, что в ковке участников всегда трое: кузнец, металл и огонь. Про огонь он догадался сам и потом долго этим гордился. Теперь он сидел в нескольких шагах от обычной печи и старался на неё не смотреть.

Каково ему сейчас внутри, я даже представить не мог. Мне хватило одного рассказа Энрике, чтобы полночи видеть дым над площадью. А он там был. Смотрел, как Тито падает у колодца, как горят дома, в которых он знал каждого, а потом сидел за наковальней и слушал, как над ним трещит крыша. Взрослые мужики после такого годами пьют. Что с этим делает мальчишка, я не знал.

— А мать с сестрёнкой? — спросил я, подождав, пока он снова поднимет голову. — Клара и Бьянка где были? Ты узнал, что с ними?

Щепка потёр ладонью рукав.

— Я их потерял, когда люди от колодца побежали. Энрике потом спрашивал. Те, кого он нашёл, не видели.

Про Марину я знал: хозяйка «Трёх Волн» вывела детей к оливковой роще и была жива, когда Энрике уходил из Бухты. Проще всего было сказать, что его мать с младшей сестрой наверняка ушли с ней. Щепка, может, и поверил бы. Только если потом окажется, что это не так, с вопросами он ко мне больше не придёт. Поэтому я сказал ровно то, что знал: про Марину и рощу, и что буду спрашивать дальше. Он кивнул, не выпуская рукав. Тереза посмотрела на меня внимательнее, будто впервые за весь разговор решила, что пустила меня не зря.

Какое-то время мы сидели молча. Из двора доносилось, как ветер ударяет развешенной рубахой о стену. Щепка поглядывал на мой палец с чёрной полоской сажи.

— Ковал сегодня? — спросил он.

— Клеймо ставил. Чужое. Мастер, которому оно принадлежало, умер и перед смертью отдал знак мне.

Щепка кивнул и ещё раз посмотрел на палец. Где именно я поставил этот знак, я ему говорить не стал. Рассказал, что сейчас ищу себе двор под кузню и что у меня в городе есть люди: Алекс, которого он помнил по Бухте, и Ульф. При имени Ульфа Щепка быстро поднял голову. Великан когда-то вырезал деревянных рыбок для Бьянки; я помнил, как Щепка, уже считавший себя серьёзным подмастерьем, всё равно носил одну из них в кармане.

— Ульф тоже здесь? — спросил он. — Он придёт?

— Придёт. Сегодня он за рекой, помогает знакомым после похорон. Я скажу ему, где ты.

Щепка снова кивнул. Я посмотрел на его руки, на старые мозоли у основания пальцев. Вопрос, который я собирался задать, крутился у меня в голове с самого кабака у перевоза. Хотелось вернуть всё как было: горн, мальчишку у мехов, его вечное «а зачем второй нагрев?». Хотелось дать ему дело, за которое можно держаться, когда всё остальное сгорело. И я правда думал, что из него выйдет хороший кузнец, может, лучше многих, кого я видел в Соль-Арке. Мешало одно. Я уже брал его однажды, учил, приучил к себе, а потом уехал и оставил Тито. Сделать так же второй раз я не имел права.

Я чуть придвинулся к столу и спросил осторожно, глядя ему в лицо:

— Будет у меня кузня — пойдёшь ко мне? Подмастерьем, как в Бухте. И уезжать без тебя я больше не стану.

Сейчас мне было некуда поставить даже собственный горн: двор оружейника Виго, за которым я ходил по всему городу, по бумагам собирались отдать другой мастерице. На следующей неделе Совет должен был решить дело. Я объяснил это Щепке коротко, чтобы обещание не прозвучало приглашением собирать вещи уже сегодня. У Терезы он мог оставаться столько, сколько потребуется; Энрике взял на себя заботу о нём, а у меня появится место — приду за ним сам.

Мальчик взглянул на печь. Коротко, но я увидел, как у него дёрнулось горло. Раньше при слове «кузня» он вскакивал с места. Сейчас сидел, опустив глаза на свои ладони, и тёр мозоль у большого пальца так, будто хотел её стереть. Лицо у него стало закрытым, почти сердитым, и мне показалось, что сердится он не на меня, а на себя: за то, что не может обрадоваться.

— Я подумаю.

В Бухте он согласился бы раньше, чем я договорил. Я сказал, что торопиться ему незачем, и сам услышал, как легко это прозвучало. Утром Ланцо у меня на глазах распорядился и временем Виго, и моим; будет ли у меня кузня и когда, теперь решал Совет, а не я. Выходило, что мальчишке я обещаю время, которым сам не распоряжаюсь. Вслух поправлять себя не стал.

Тереза пошла через двор первой — отодвинуть засов на синей двери. Щепка шагал рядом со мной, прикусив губу: раньше он делал так над трудной заготовкой. Тереза отворила створку, я переступил порог и обернулся. Щепка остался по ту сторону, во дворе.

— Энрике говорит, ты теперь большой мастер, — сказал он. — Правда?

Энрике мог рассказать ему про Иль-Ферро и про оружие против морского зверя; что именно он рассказал, я не знал. Сказать мальчику, что в Соль-Арке мне пока запрещены заказы дороже пяти серебряных, было бы ответом совсем на другой вопрос.

— Разные работы делал, — сказал я. — И большие тоже. А что?

Щепка посмотрел под ноги. Между плитами у порога застряла рыбья чешуйка, и он задел её носком нового башмака.

— Те, у колодца… Те, что сушильни подожгли, — произнёс он тихо, выговаривая каждую часть фразы отдельно. — Ты до них доберёшься? За Тито и за всех? Ты им отомстишь?

Тереза замерла, не отпуская створку. Щепка поднял глаза и ждал. Сказать ему, что мне ещё нужно выяснить имена людей с факелами, было бы правдой. Я в самом деле не знал, кто отдал приказ и где искать тех, кто его исполнил. Зато в памяти уже встал Теодорик, старый король за стенами Короны, ради чьего обряда доставили Сердце Владыки. Его война протянулась до нашей рыбацкой деревни. Два дня назад, услышав про Бартоло и Тито от Энрике, я решил добраться до людей, державших это Сердце. Сейчас, под взглядом Щепки, внутри коротко и ясно прозвучало «да». Прозвучало раньше, чем я успел подумать, и сказал его не тот кузнец, что учил мальчишку трём участникам ковки.