Системный Кузнец XVIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 6

— И ещё одно обстоятельство, мастер Кай, — произнёс он тише. — На пробе тебе выдали дозволение на обычную кузнечную работу. Отметки о плотных потоках в нём нет. Между тем этой ночью железо ворот разогревали Ци. Сторож видел свечение и слышал удары. К утру пришлось выставить человека возле створки, чтобы любопытные её руками не трогали.

— Сторожу своему передайте, чтобы зря не старался, — сказал я, не повышая голоса. — Гвоздь там сидит на совесть, его теперь только вместе с полосой вынимать. Да и клеймо не скоблите, пожалуй, весь Ряд его уже видел.

Ланцо смотрел на меня долго, и я видел, как он прикидывает, что со мной делать. Виноватые обычно оправдываются, а я сидел перед ним и практически подписывался под сделанным, и это его, кажется, выбило из привычной колеи сильнее всего остального.

— Не сомневаюсь, — ответил он наконец, и голос у него впервые стал суше. — Полосу сторож остудил водой. Дуб под ней подпалён, это осмотрят отдельно. Главное же обстоятельство другое: Ци внутри Старой Стены. Я, сынок, не дознаватель, в чужом ремесле мне разбираться не пристало. Только и молчать о таком мне устав не позволяет. Такие дела ведёт Серый Дом, у них найдутся и мерщики, и люди, чтобы расспросить сторожа.

Я вспомнил десятника на Подоле, который предупредил нас после вспышки во время лечения Виго. Тогда Алекс сумел объяснить случившееся аварией проводника, а я спрятал силу Замкнутым горном. Вчера у дверей Дома Цехов все заслонки оставались открытыми. И сделал я это нарочно: долго думал заранее и решил, что в городе, где даже восьмая ступень считается событием, с девятой станут разговаривать осторожно. Вот Ланцо и разговаривал осторожно: «сынок», отвар, мягкий голос. И при этом грозил мне Серым Домом, как грозят подмастерью выгнать за ворота. Пусть грозит. Старик, который двадцать лет не держал клещей, сидел напротив практика девятой ступени и пугал его дознавателями. Если серые захотят со мной поговорить, пусть приходят и говорят. Старшина мне для этого не нужен.

— Дорогу в Серый Дом я знаю, бывал там, — сказал я, протягивая руку за клеймом. — Если позовут, про ворота я там сам и отвечу, без посредников. Искать меня долго не придётся, так им и скажите. А сейчас давайте закончим с бумагами Виго.

В Сером Доме меня допрашивал дознаватель Оттон Мерк ещё в первые дни в столице, и тогда разговор закончился для нас хорошо. Правда, тогда я пришёл туда сам и ничего за собой не имел. Старшина позволил мне забрать знак. Затем сложил документы так, чтобы печать Избы осталась сверху, и позвал Сухарева. Секретарь вошёл почти сразу; должно быть, ждал в соседней комнате. Пока Ланцо объяснял, с каких листов снять копии к заседанию, я заворачивал клеймо в ткань и чувствовал досаду. Всё-таки я шёл сюда с надеждой, что старшина, увидев бумаги и толпу под окнами, просто впишет передачу и отпустит меня с миром. А дело уходило на Совет. На миг мелькнуло: может, не стоило вчера ставить знак на дверь, без этого Ланцо не упёрся бы так? Мысль я сразу отбросил. Упёрся бы, и ещё как, двор Виго он стерег пять месяцев. Зато теперь про этот двор знает весь Ряд.

И Ряд как раз напомнил о себе. Под окном кто-то гаркнул на всю улицу: «Совсем цех стыд потерял, живых в землю пишут!» — и толпа отозвалась гулом, в котором проскочило имя Ланцо. Старшина замолчал на полуслове и глянул в окно. У него дёрнулась щека, будто кто-то задел больной зуб. Потом он договорил фразу тем же ровным голосом, только чуть быстрее. На моём пальце осталась чёрная полоска сажи от клейма, и я потёр её большим пальцем, только сильнее размазав по коже.

— Подлинники верни мастеру Каю, как только сверишь с копиями, — добавил Ланцо, взглянув на меня. — И выдай ему сегодня же бумагу, что его дело рассмотрят на Совете в начале седмицы. Мастер Кай желает, чтобы старшины прочли его листы от первого слова до последнего, так что переписывай всё целиком, ни строчки не пропускай.

Сухарев коротко поклонился и принял бумаги обеими руками. Я поднялся. Отвар остался нетронутым, и старшина посмотрел на чашку с лёгким сожалением, словно наша встреча могла пройти приятнее, если бы я хотя бы попробовал угощение.

— До Совета, мастер, — произнёс он на прощание. — Время ещё есть. Собери свидетельства, которые считаешь нужными. С людьми говорить придётся тебе самому.

* * *

Сухарев работал в небольшой комнате за приёмной, где у окна стоял стол для переписки. Пока он снимал списки, я сидел возле стены и слушал, как внизу расходятся по делам просители. Через какое-то время по улице провели телегу; толпа шумно подалась в стороны, кто-то выругался на возчика. Жизнь Ряда постепенно возвращалась к обычному ходу. Я смотрел на пальцы секретаря и старался следить за строками, хотя мысли всё время уходили к заседанию.

Тобиас Мех на пробе признал мою работу без оговорок. Ильза тоже тогда поддержала оценку, однако теперь у неё был собственный уговор о дворе. Крепина я вчера оставил возле могилы Виго с пустой ладонью, забрав его погребальный гвоздь, и вспоминать лицо старика сейчас было тяжело. Сколько ещё мастеров сидит в Совете, кто из них станет слушать меня, я толком не знал. Зато людей, готовых ругать цех, на улице с утра хватало, и их было слышно даже здесь, сквозь стену. Этого я и добивался. Теперь про Виго говорил весь Ряд, и старшины, садясь за стол Совета, будут помнить, что за окном их слушают те, с кем им потом жить в одном Ряду.

Сухарев закончил переписывать первый лист и протянул мне копию, чтобы я сверил её с подлинником слово в слово. Эти копии останутся в Доме Цехов для Совета, а подлинники вернутся ко мне. Я прочёл первую копию, затем взял вторую. Почерк у секретаря был крупнее, чем у Алекса, поэтому передача заняла больше места. Слова Виго о мастере, вернувшем ему сердце, оказались почти в середине страницы. Я задержался на них, и Сухарев терпеливо ждал, держа наготове печать, чтобы заверить копии.

— Здесь всё верно, — сказал я наконец. — Благодарю. Когда нужно прийти на заседание?

Он указал время в отметке, после чего вслух повторил, чтобы я запомнил. Говорил по-служебному ровно, а под конец всё-таки поднял глаза.

— Свидетелей лучше привести заранее, мастер Кай. В день Совета у входа бывает тесно, и по именам сверяют долго. Если заявите их до заседания, я внесу в отдельный лист.

Сказал он это ровным служебным тоном, но я помнил, как этот человек уже раз рискнул местом ради нашей бумаги. Похоже, он и сейчас подсказывал больше, чем ему полагалось. Если имена свидетелей заранее вписать в особый список, их обязаны будут пустить на Совет. А если не вписать, в день заседания у дверей скажут, что места нет или что такого имени в списках не значится, и развернут человека назад. И никто потом не докажет, что сделали это нарочно. Я кивнул и забрал подлинники. Сухарев опустил взгляд к книге, в которую следовало подшить списки. Мне хотелось спросить, что он думает обо всём этом, однако за дверью уже звали секретаря. Я убрал бумаги и вышел, придерживая свёрток с клеймом у груди.

На ступенях стало свободнее. Женщины в прожжённом фартуке я больше не увидел; старик, объяснявший мальчишке знак Виго, тоже ушёл. Возле створки стояли другие люди, и один из них, заметив меня, наклонился к соседу. Я услышал своё имя, затем слова про дюжину петель. Под аркой двое цеховых служителей разговаривали со сторожем, державшим колотушку поперёк живота. Сторож посмотрел на меня и замолчал посреди фразы.

Я остановился у последней ступени, поправляя за пазухой бумагу, край которой упирался в шею. Молодой мастер возле ворот сперва взглянул на мои руки, потом на клеймо, прикрытое тканью. В его лице было обычное любопытство, но за ним смотрели ещё несколько человек, и я вдруг очень ясно почувствовал, как стою под их взглядами. Кто-то за его спиной сказал вполголоса: «Это северянин, что Виго искал». Что ему ответили, я не расслышал.

На железной полосе уже виднелись следы осмотра: возле гвоздя соскоблили окалину, обнажив серый металл. Я подошёл достаточно близко, чтобы разглядеть свою работу. Гвоздь сидел крепко, клеймо пропечаталось целиком, и по краю наковальни сохранился тонкий валик поднятого железа. Утром я радовался, что мастера узнают этот знак. Теперь у Ланцо был лист, по которому знак перешёл ко мне, а у двери стоял сторож, видевший ночью свечение. Старшина сложит одно с другим, да уже и сложил. Пусть. Я смотрел на остывший знак в железе и думал, что вышло похоже на то, как вскрывают нарыв: больно, некрасиво, и пахнет скверно, зато гной наружу. Пять месяцев цех держал историю Виго под повязкой, а сегодня про неё говорит весь Ряд, и назад её уже никто не запихнёт. Чем это обернётся для меня самого, поглядим. Солнце поднялось над крышами почти к полудню, и день только начинался.