Призрак Сталинграда 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 1

— Ну, что там? — спросил Бруно Кранц, когда Рудольф перевалился через груду кирпича и оказался, наконец, в их импровизированном укрытии.

Все трое сидели в глубокой нише первого этажа, прикрытой сверху рухнувшим перекрытием. Теперь каждый держал автомат, снятый с убитого конвойного, а рядом лежали подсумки с магазинами, что они подобрали. Ростовцев держал оружие привычно, хотя ему по душе больше была винтовка, а не автомат. Штайн устроил свой автомат поперёк огромных коленей и время от времени проводил ладонью по ствольной коробке.

— Там никого, — сказал Рудольф, усаживаясь на обломок балки. — Русские стрелки ушли. Раненого можно забирать.

— Хвала богу! — Кранц даже руками всплеснул.

Ладони у него были маленькие, а пальцы узловатые, по-стариковские кривые, хотя самому Бруно едва перевалило за тридцать. За недели в исправительной части он сильно осунулся и притих, зато глаза оставались беспокойными, постоянно шарили по сторонам, будто Кранц без остановки искал, где безопаснее. Ростовцев давно заметил эту его особенность: Бруно быстро тянулся к тем, рядом с кем чувствовал себя защищённым. Так он и прибился к ним с Рудольфом. Но с ним, думал Дмитрий, не стоит обманываться. Кранц не испытывал дружеских чувств ни к кому. Он искал только выгоду. И до этого момента ему выгодно было быть с Фогелем, который одолел самого здоровяка Штайна. Штайна же Бруно за глаза называл тупой скотиной и, несмотря на его размеры, всерьёз не опасался.

— Мы свободны! — Кранц вскочил и тут же пригнулся под нависшей кровлей. — Конвой перебит. Понимаете? Мы можем уйти. Просто взять и уйти отсюда! Ха-а!

— Куда? — спросил Рудольф.

— На все четыре… — Кранц осёкся. Махнул рукой на запад. — Нет, туда нельзя, там наши части. — Потом кивнул на восток. — А там русские… И если…

По лицу Кранца было видно, что его посетила новая мысль.

— Думаешь, они тебя ждут? — поморщился Фогель. — Особенно с автоматом в руках?

Лицо у него было такое, будто он мог знать наперёд, и очень точно знать, к чему это приведёт.

— Так бросим оружие и сдадимся… — Кранц произнёс это уже не так уверенно, задумался и сразу замотал головой. — Нет. К чёрту. Из одной тюрьмы попасть в другую? И потом, я слышал, русские пленных не берут. Пристрелят — и всё. Что же делать? Давайте вернемся и всё объясним…

— А мы уже влипли, если ты не заметил, — сказал Фогель. — Конвой перебит, мы живы и при оружии. Совпадение удобное… для нас… Вернёмся вот так, с автоматами, и слушать нас никто не станет. Для них будет всего два варианта, как это понимать: либо мы сами перебили охрану, либо воспользовались нападением русских и решили бежать, но в последний момент передумали. И за то, и за другое нас повесят.

— Раненый расскажет, как всё было, — не унимался Кранц. — Мы его донесём и…

— Он ничего и не видел, — парировал Рудольф. — Лежал и выл. Он будет говорит то, что ему скажут.

— И что же делать? — пробасил неожиданно Штайн.

Заговорил он впервые за всё время. Лоб его при этом собрался складками, будто мысли из головы приходилось вытаскивать с усилием.

— Обратно в роту я не хочу, — продолжил здоровяк. — Там точно подохну. Я был в полтора раза шире, когда меня сюда привезли. Кормят хуже свиней. — Он поглядел на автомат у себя на коленях. — А если напасть на русских? Оружие теперь есть. Побьём сколько сможем, вернёмся к своим и скажем, что отбивались. Может, докажем верность, и нас простят.

— Мертвецов не прощают, — сказал Рудольф. — До русских позиций ты не дойдешь. А если и доберёшься, для своих ты всё равно останешься заключённым, который ушёл с места работ с оружием конвоиров. Им будет всё равно, куда именно ты собирался. Это уже побег, Густав.

Стало тихо. Только за развалинами всё ещё беспокойно лаяли оставшиеся без хозяев собаки. Даже сапер притих.

— Есть другой путь, — вдруг сказал Рудольф.

— Какой? — Кранц прищурился.

— Вернуться, только иначе. Автоматы спрячем здесь. Скажем, после стрельбы разбежались, потом собрались снова. А дальше надо смотреть, кому в бараках можно доверять. Там хватает людей, которым всё это уже поперёк горла. Только пока каждый сам за себя.

— И что потом?

— Потом соберём тех, кто действительно готов идти до конца. Не всех подряд, а тех, за кого можно поручиться. Тогда уже можно будет думать дальше.

— Да о чём же думать? — не унимался Кранц, хотя явно уже все понял.

Рудольф кивнул в сторону бараков.

— О том, как перестать ходить на мины по их приказу. Оружие у нас уже есть. А где взять ещё, мы знаем.

— А потом? — бухнул Штайн, по-прежнему морща лоб.

— А дальше, если наберёмся сил, захватим склад. Мы знаем, где оружейный склад, сами туда ящики таскали. Вооружимся и ударим по тем, кто нас сюда загнал. Только до этого пока далеко. Сначала нужно подобрать подходящих людей.

— Что⁈ — Кранц вскинулся. — Ты хочешь выступить против Германии? Ты сошёл с ума! Вермахт — сильнейшая армия мира. Нас раздавят прежде, чем мы что-нибудь успеем сделать.

— Тогда почему эта сильнейшая армия третий месяц не может взять один город, этот Сталинград? — спокойно спросил Рудольф. — Я больше не хочу воевать за Гитлера, Бруно. Если сумеем собрать людей и достать оружие, будем воевать против него.

— Про… против своих⁈ — Кранц так и уставился на него. — Ты понимаешь, что говоришь?

Он сморгнул, будто и вправду надеялся, что кому-то из них двоих просто-напросто продуло голову, и сейчас или он поймёт, что ослышался, или Фогель хлопнет себя длиннопалой ладонью по лбу и воскликнет: конечно, нет!

— Не против своих… — Рудольф обвёл рукой помещение, и вышло у него это довольно спокойно. — Свои — вот. Здесь свои. И там, в бараках, есть свои. И в Берлине, в Гамбурге, в деревнях свои, те, кто не хотел этой войны. Кто лучше бы пас, строил, варил, учил. А те, кто гонит нас на мины, мне не свои. Ты сегодня утром должен был умереть, Бруно. И я должен был. Нас послали на смерть, безоружных, и послали свои, как ты их называешь. А русские сегодня могли перебить нас четверых заодно с конвоем. Но не перебили. Думаешь, это случай? Они стреляли только по тем, кто с оружием. Вот и рассуди своей головой, кто нам свои.

Штайн всё это время молча смотрел на автомат у себя на коленях. Потом поднял голову.

— Гауптман Бреннер и вправду послал нас сюда подыхать, — сказал он. — Нарочно. Я слышал, как он перед выходом говорил со старшим охраны.

Кранц беспокойно заёрзал, потёр ладони одну о другую и покосился на выход из ниши.

— Ну… не знаю, — протянул он. — Что-то в этом есть. Только… а вы понимаете, во что лезете? Это же смерть. Если хоть кто-нибудь проболтается, нас всех повесят.

Он снова оглянулся на остальных, и по его лицу было видно: Рудольфовы слова он услышал, но думал уже не о правоте, а о том, где для него самого безопаснее.

— Решайся, Кранц, — поддержал Фогеля Ростовцев, долго наблюдавший за всеми ними молча. — Вернуться как ни в чём не бывало уже не выйдет, Бреннер непременно снова погонит нас на мины. И если придётся выбирать между его людьми и нами, я выберу нас.

— Значит, ты со мной? — спросил Рудольф.

Ростовцев помолчал и решительно кивнул:

— Да.

— А я, кажется, придумал получше, — сказал вдруг Кранц.

Он перестал ёрзать и даже выпрямился, словно только теперь почувствовал под ногами твёрдую почву.

— Вернёмся в лагерь и всё расскажем. Нет, не про стрельбу! Про это! Про Фогеля, про его разговоры, про склад, про то, что он задумал. Ведь нас трое, а, Густав? Скажем, что вовремя его раскусили и решили предупредить командование. Это уже не пустяк, господа. За такие сведения, глядишь, ещё и вознаградят. Чем? А если срок сократят или хотя бы переведут отсюда, разве нечему будет радоваться?

Он обвёл остальных взглядом и добавил уже увереннее: