Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ) - "Amazerak" - Страница 15

Он ненавидел грубых, неотёсанных унтеров, которые умели только орать и бить в зубы, и всячески пытались выслужиться перед командованием. Отвратительные людишки!

Офицеров он тоже недолюбливал, но по другой причине. Те голос на солдат не повышали, но вовсе не от доброты душевной: просто считали это ниже своего достоинства. Руки тоже не распускали, но и унтеров не ограничивали в «воспитательных средствах». Да и вообще, что ротный (до войны ротой командовал другой капитан), что его заместитель в казарме появлялись нечасто. Они жили на квартирах, постоянно заседали в офицерском собрании за карточными играми, иногда присутствовали на стрельбах, однако солдаты едва ли знали их в лицо.

Сослуживцы же с самого начала насмехались над Никитой, а он отвечал им глубоким, затаённым презрением. Но и в среде полуграмотных крестьян парень нашёл своё место. Те быстро догадались, что его можно просить писать письма вместо себя, а он вначале не хотел, но потом согласился, поскольку догадался за услуги брать плату сахаром, чаем, табаком и прочей ерундой. Как-то раз он даже выменял даже открытку пикантного характера, которую, впрочем, всё равно потом кто-то спёр.

Одно радовало во всей этой утомительной канители: в отличие от большинства, Никите предстояло служить не три, а два года, поскольку такой срок устанавливался для призывников с полным средним образованием.

Но грянула война, разрушившая мечты и чаяния не только Никиты, но и многих других ребят, служивших вместе с ним. О доме предстояло забыть надолго, возможно, навсегда. Началась мобилизация, и всем стало ясно, что дело серьёзное.

Вот только Никита не понимал, зачем нужно драться с Германией, сильно тревожился по поводу происходящего и совершенно не разделял того патриотического подъёма, который охватил общество Российской империи. Надеялся лишь на то, что война скоро закончится, о чём твердили буквально все. Это не могло продлиться долго. Антанты быстро разгромит врага, и к Новому году армии вернутся домой.

Имели место и не самые оптимистичные настроения, особенно среди солдат постарше, семейных. Робкие голоса тихо меж собой твердили, что для простого мужика нет никакого проку в войне. В городе же, по слухам, царило чёрт знает что. Народ гулял, словно перед светопреставлением, несмотря на вступивший в силу сухой закон. Прибывшие мобилизованные разгромили половину магазинов вдоль улиц, пока шли в расположение. Их едва удалось утихомирить стрельбой.

Один из немногочисленных грамотеев как-то раз высказал мнение, что война выгодна Франции, по чьей указке действует государь император, но никак не России. Никита сразу же ухватился за эту идею. Он мало что смыслил в мировой политике, но был вольнодумцем, а вольнодумцам не полагалось одобрять решения царского правительства.

С тем образованным солдатом Никита общался больше, чем с другими, от него постоянно узнавал что-то интересное. Но, чтобы избежать отправки на фронт, тот тип заработал где-то гонорею и угодил в венерический госпиталь.

Перед отправкой на фронт полк построили на плацу вместе со всей первой дивизией. Приезжало корпусное командование — генералы Пестич и Мартос. Затем дивизия срочно выдвинулась в Виленское воеводство. Начались мытарства.

Никто не знал, как долго продлится война, как много пожрёт жизней, сломает судеб, никто не понимал, сколь тяжелы будут последствия для стран, втянувшихся в мировую мясорубку. Все верили в лучшее, но надежды таяли на глазах.

Грач же был другим. Для него не существовало слова «мир», война стала его неотъемлемой частью, его работой и жизнью. Закинь его судьба на гражданку, он не знал бы, чем заняться, и помер бы со скуки. Какой бы жестокой и бесчеловечной ни казалась «пиджакам» его профессия, ему она нравилась, хотя в этом он никому никогда не признавался, чтобы не сочли за психопата. Вот только ни одна война не обходилась без таких, как он.

Впрочем, было у него с Никитой и кое-что общее. Он тоже много читал в свободное время, да и свой труд считал в определённой степени интеллектуальным. В его работе тоже требовалось думать, анализировать, рассчитывать.

Но почему случилось переселение, Грач понять не мог, сколько ни размышлял. Оно не укладывалось в рамки его представлений о действительности. Кто-то считал, что после смерти сознание исчезает, кто-то — что душа попадает в ад, рай или перерождается в другом существе или вовсе — в предмете. Но не так, не в теле взрослого человека.

Однако заниматься пустыми философствованиями и мучить себя сомнениями и пустыми загадками Грач не любил. Ну попал и попал — с кем не бывает. Гораздо больше его волновал вопрос, чем заниматься в новой жизни. Способы ведения войны в эти временам ему казались довольно дикими. Он не привык ходить в атаку в плотном строю и играть роль пушечного мяса. Он предпочёл бы вернуться к своей прежней работе.

А как обстояли дела со снайперским ремеслом в четырнадцатом году? Имеющиеся знания подсказывали, что никак. Не было тогда снайперов в том виде, в каком они получат распространение позже. Причём в русской армии их официально введут в войска лишь в двадцатых годах.

В Германии снайпера появятся раньше, возможно, уже в пятнадцатом году. Значит, у немцев можно разжиться винтовкой с оптическим прицелом, и, в идеале, внедрить метких стрелков у себя. Но до этого надо ещё дожить.

В темноте солдаты выбрались к некоему населённому пункту — видимо, той самой деревне, которую брали днём. По пути за ротой увязались другие разбредшиеся по лесу бойцы, среди них оказались два офицера из пятой роты и старший унтер-офицер Горелов, ведший за собой десяток бойцов, в том числе двоих раненых.

Возле деревни царила суета. Сюда как раз добрался обоз первого разряда, и повсюду толклись телеги, лошади и люди, мелькали огни ручных фонарей, воняло гарью. В поле виднелись бесформенные кучки — тела воинов, павших в ходе дневной атаки. В чернеющее небо поднимались столбы дыма, а горизонт раскрасился багровым заревом, грозно мерцающем над кромкой леса.

У дороги какое-то подразделение ковыряло окопы, глядящие в сторону тыла, откуда очень скоро могли нагрянуть германцы, преследующие отступающих. Ближе к домам отдыхали солдаты, но кто они, было решительно неясно: то ли те, кто сбежал из-под обстрела, то ли резерв.

— Бойцы, какой батальон? — спросил капитан пятой роты, волочивший ноги среди тех, кто шёл вместе с подпоручиком Семёновым.

— Первый, — ответили из толпы отдыхающих.

— Чёрт… Штаб полка где? Видели?

— А кто ж его знает?

— Отвечай как положено! Батальонный где?

— Где-то тут, ваше благородие. Никто не знает, вот вам крест, не вру. Сами только прибыли.

— Рота — стой! Привал! Ружья — в козлы! — приказал подпоручик, немного пришедший в себя после потрясения и осознавший свою новую роль. — Вот ты, — он ткнул в одного из солдат. — Разузнай, где тут командование батальона.

Боец сказал «слушаюсь» и поплёлся исполнять приказ. Другому Семёнов велел найти кухню и патронные двуколки. Остальные развалились у телег, сгрудившихся возле крайнего дома.

Грач скинул с себя поклажу, повалился на траву вместе с остальными. Натруженные мышцы ныли и пульсировали, всё тело горело. Боль в голове не проходила. Рубаха и исподнее промокли от пота, сапоги до сих пор не высохли после реки, и мокрые портянки ещё сильнее натирали ноги.

Мучил вопрос: что дальше? Что ждёт это побитое воинство? Боеспособность была на нуле, офицеров почти не осталось, а солдаты за последние часы видели столько смертей и ужаса, что вряд ли имели волю продолжать свой обречённый поход. Они хотели лишь одного: закончить для себя мучения любым способом.

Но Грач сдаваться не собирался. Чтобы не пасть духом, он думал о разном, в том числе о возможных вариантах обороны при отступлении. Вспомнил город, через который полк проходил днём. Если закрепиться на улицах, грамотно разместить пулемёты и огневые точки, враг обломает зубы. Чтобы выковырять солдат из городских построек, немцам придётся подвести артиллерию, но гаубиц у него, судя недавнему обстрелу, не так уж и много, а укрыться от шрапнели в каменных зданиях легче, чем в открытом поле.