Грач. Том 1. В дыму Восточной Пруссии (СИ) - "Amazerak" - Страница 13

Подбежал пулемётный расчёт из пятёрки бойцов: пригибаясь почти до земли, они тащили на себе коробки с ленами и канистры с водой, а двое везли «Максим» на маленьком колёсном станке. Поставили его среди окапывающихся солдатами, залегли, и над поляной застучали пулемётные очереди, прочёсывающие заросли, откуда германец вёл редкий огонь.

Присутствие пулемёта внушило солдатам уверенность, послышались одобрительные возгласы. Теперь германец не мог подойти к окапывающимся и беззаботно их обстреливать. Противнику самому приходилось прятаться в землю.

Пехота всегда завидовала пулемётчикам. Те были своего рода элита, куда абы кого не брали. Они носили с собой большие кривые кинжалы бебуты, ездили на двуколках и подчинялись напрямую командиру полка, который мог их по собственному усмотрению придать тому или иному батальону. Пулемёт считался страшным оружием, и обычные солдаты — вчерашние мужики — боялись его огня хуже шрапнели. Зато когда он появлялся на своих позициях, это сразу повышало боевой дух.

Грач всё это знал по воспоминаниям Никиты. Ему казалось странным такое положение вещей, когда роты не имеют собственных пулемётов, а полки — полноценной артиллерии. Это создавало большие проблемы ввиду отсутствия должной поддержки огнём и невозможности своевременно уничтожать опорные пункты противника. Люди бежали в атаку без всякого прикрытия и, попадая под шквальный, автоматический огонь, терялись и не знали, что делать. Артподготовка была общей и зачастую не достигала целей, особенно при недостаточной массовости.

Небо темнело, сумерки сгущались. Солдаты продолжали ковырять лопатами поляну, бруствер рос, траншея углублялась. Регулярно возобновлялась пальба с одной из сторон, но скорее для острастки, чтобы противники не забывали о существовании друг друга, нежели с какой-либо серьёзной целью. Иногда подключался пулемёт.

Люди работали, мечтая вслух об отдыхе и горячем ужине. Кто-то принёс весть, что в деревню добралась походная кухня, и бойцов это приободрило. Все радовались предстоящей передышке после дневной мясорубки. Никто не верил, что германец возобновит наступление ночью, а о том, что будет завтра, и сколько ужасов придётся испытать, когда солнце вновь покажется над горизонтом, никто не думал. Эти мысли толклись глубоко на подкорке сознания, давя своей неизбежностью, но никого вслух высказывались редко.

Грач просто работал. Он знал, что новый день не принесёт ничего хорошего, но был полон решимости пережить и его. Вероятность погибнуть его не сильно тревожила: он индифферентно относился к таким вопросам, особенно сейчас, когда один раз ему уже довелось сдохнуть.

Он накидал невысокий бруствер и углублял ячейку, как вдруг вечернее небо разорвалось над головой грохочущим треском. По ушам словно кто-то хлопнул ладонями.

— Шрапнель! — пронёсся над окопом крик. — Берегись!

Прогромыхала длинная череда разрывов, заплевавших небо серыми вспышками. Била, казалось, совсем близко и низко, сыпала на головы окапывающихся металлический горох.

— Лопаты — над головой! — приказал капитан.

— Лопатами прикрывайтесь, лопатами! — вторил ему другой голос.

Подобрав под себя ноги и прикрыв голову сапёрной лопатой, Грач сжался в недокопанной канаве, куда люди забились так плотно, что один снаряд с правильно настроенным взрывателем выкосил бы всех. И единственной иллюзией защиты от летящих с неба осколков был шанцевый инструмент, совершенно не предназначенный для таких целей.

Несколькими залпами прокатилась шрапнельные всполохи над поляной. В тылу раздались вопли. Туда как раз оттащили раненых, и сейчас их всех накрыло железным градом. В окопе тоже заголосили пострадавшие. Четвёртый взвод пока уцелел, хотя удар казался неминуемым.

Что-то громогласно ухнуло справа, подняв тучу земли и пыли. Стоящую неподалёку берёзку срезало, словно ножом. Ещё один тяжёлый снаряд упал ближе к реке. Разрывы «чемоданов» заглушали людские голоса, а по предзакатному небу продолжали разбегаться клочки ваты, таящие на ветру. Поляна окуталась дымом, ошмётки земли посыпались дождём.

Прячась в недоделанном окопе вместе со взводом, Грач пытался унять сумасшедшее биение сердца и не потерять самообладание. Он снова не контролировал окружающую обстановку и всё, что мог — прижиматься к земельной кучке перед собой и нелепо прикрываться лопаткой. Винтовка лежала рядом, сейчас она ничего не решала, и это подавляло, как и необходимость надеяться на волю слепого случая, который станет либо спасителем, либо палачом.

Оставалось ждать окончания артиллерийской стрельбы. Как только пушки смолкнут, пехота противника снова пойдёт в бой, и тогда можно будет взяться за привычную работу… если повезёт пережить шрапнельный ад.

— Лежать! Лежать, я сказал! — унтер Горелов затаскивал в окоп спятившего солдата, пытавшегося удрать. — Куды собрался, морда?

Его слова заглушил хор близких разрывов. Сидевший по левую руку Филимонов достал из-под рубахи крестик, и пересохшие губы ефрейтора беззвучно зашевелились. Справа дрожал Курощупов, вжав голову в плечи и закрыв её лопаткой.

Звонкий щелчок по лопате ознаменовал попадание то ли камня, то ли осколка. Грач продолжал дуреть, сидя в рыхлой канаве, зажатый между двух потных, напуганных рож, и слушая едва разборчивые выкрики, доносящиеся отовсюду. Он ждал. Он начал привыкать или, скорее, смиряться с новыми условиями службы.

Тяжёлый гаубичный снаряд врезался в поляну возле пулемёта. Грач почувствовал, как его словно немного подбросило мощным толчком. Дунуло взрывной волной, хлопнуло по ушам. Стало темно от дыма, комья земли забарабанили по фуражкам и лопаткам, засыпались за шиворот, пылью забились нос и глаза. Над окопом пронёсся исступлённый человеческий вопль, переходящий в визг.

Дважды мощно громыхнуло справа, где заросли были плотнее. Взрывы слились в один, смешались с треском падающих деревьев. И с той стороны донеслись выкрики:

— Уходим, ребята! Все отступают!

Этот призыв, брошенный, вероятно, каким-то запаниковавшим солдатом, остальные моментально восприняли, как руководство к действию. У людей окончательно сдали нервы, и зелёные рубахи тут же отхлынули от передовой линии, ринулись к реке сквозь дым и пыль, не обращая внимания на приказы офицера, тонущие в окружающем грохоте.

Грачу казалось безумием бежать в обратную сторону — туда, где шрапнель безостановочно брызгала во все стороны. Но люди уже не соображали, что делали. Паника лишила их рассудка. Тем же, кто оставался в окопе, тоже грозила смерть или плен. Приходилось выбирать из двух паршивых вариантов. И Грач посчитал предпочтительнее не отделяться от коллектива. Схватил винтовку, и, нервно матерясь, бросился следом за Филимоновым и Курощуповым, чьи спины с ранцами маячили в дыму.

Под берёзками лежали двое раненых: один — с перебитой ногой, второй — с окровавленной рукой и лицом. Чуть дальше корчились ещё трое. Люди валялись повсюду. На пути разверзлась свежая яма. Грач прыгнул туда и растянулся на животе, рядом плюхнулся незнакомый солдат, держащийся за плечо.

Задерживаться было опасно, бежать — тоже. Куда ни глянь — везде дым, грохот, раненые. Но те, кто мог, уже отступали. Крикнув своему соседу, что надо уходить, Грач выполз и, согнувшись кочергой и держа лопату над головой, помчался за остальными, чьи силуэты маячили впереди. Дымка, лёгкое головокружение и нескончаемый гул делали происходящее похожим на сон или горячечный бред. Грач усомнился бы в реальности этого мира, если бы мог думать хоть о чём-то, кроме того, как спасти свою жалкую шкуру, в которой ему не повезло переродиться.

Довольно быстро он оказался в лесу. Под сенью сосен было безопаснее, поскольку толстые стволы защищали от шрапнели лучше сапёрной лопатки. Но и здесь упал «чемодан», повалив два дерева. Лёгкие горели, ноги подкашивались, путь сквозь чащу казался бесконечным и бессмысленным, но Грач продолжал бежать, стараясь не отстать от своих. Лишь когда перебрался вброд речку и взобрался на крутой, кустистый берег, он остановился, чтобы отдышаться.