Граф поневоле (СИ) - Ларин Павел - Страница 2

— Открою, — согласился я.

— Так в чём вопрос?

Я посмотрел внимательно в его водянистые, блёклые глазёнки. Молча. Про себя подумал — тебе, кретину, эту причину не понять.

Молчаливый спутник Шепилова вдруг поднялся. Коротко кивнул Виталию Борисовичу и двинул к выходу. Мне было совсем не интересно в тот момент, куда его понёс чёрт. А зря.

Просто вопрос Виталия Борисовича всколыхнул кое-что старое и больное.

С начала нулевых и до 2020-го я занимался банкротством. Не «физиками» — там слишком мало денег. Моими клиентами были заводы, строительные организации, холдинги. Ко мне приходили, когда предприятие уже летело в пропасть, а кредиторы точили ножи. Уходили — чистыми, с нехилой финансовой подушкой, спрятанной так хорошо, что ни одна сволочь не подкопается.

Я вытаскивал из процесса банкротства всё, что можно, и половину того, чего нельзя.

У меня было своё агентство, деньги и связи. Номера телефонов таких людей, о которых обычные граждане даже не догадываются. Стоило мне нажать кнопку вызова, эти люди мгновенно отвечали на звонок. Я завёл «друзей» в судах, в ментовке, в прокуратуре, в БЭПе. В те времена по-другому невозможно было работать. За любым крупным делом стоял либо человек в спортивном костюме, либо человек в погонах, а чаще оба разом, и каждый хотел своё.

В нашем кругу меня прозвали Могильщиком. Погоняло так себе, но точное: если я брался за дело, все претензии кредиторов оказывались похоронены за год.

А потом, восемь лет назад, Лена нашла эту чёртову землю и решила, что статус домохозяйки её больше не устраивает. Она захотела работать на себя. Варить мыло. Мыло!

Сначала я не принял это всерьёз. Мало ли, чего женщине стукнет в голову — детей нет, может, с тоски исполняет. Дал денег, велел считать расходы и настроился через год по-тихому закрыть мыльную богадельню с минимальными потерями.

Мастерскую она назвала «Щёлок». Я сказал — название идиотское. Она ответила, что я ничего не понимаю.

Лена была права. Я не понимал ничего. Потому что через два года её не стало и шкала моих ценностей сильно изменилась.

Сначала хотел закрыть производство. Приехал туда на девятый день, сел на табурет у стола с формами и просидел до утра. А утром открыл её тетради. Сам не знаю, зачем.

Она писала от руки. Всё: рецептуры, температуры, сроки выдержки, пометки на полях. «Не то, воняет». «Не торопиться, дура». «Андрею не показывать — будет ржать».

Шесть лет прошло с того дня. Я научился варить это проклятое мыло. Омыление, щёлочь, температура, отливка, выдержка — всё это вошло в мою жизнь. Мудила Борисович прав — двенадцать человек, сорок восемь позиций. Но он не в курсе, что каждую партию я проверяю сам, прежде чем её отправят.

Свою юридическую контору со всеми филиалами продал в тот же год одному коллеге. После лениной смерти всё это казалось каким-то… пустым, что ли. Бабки перестали радовать вообще. Внезапно выяснилось, с ними прикольно, когда ты зарабатываешь бабло для кого-то. А для себя… Ну не жрать же их на самом деле. За предыдущие годы накопил прилично.

Мыловаренный заводик стал моим единственным делом, увлечением и памятью о человеке, который очень неожиданно ушёл от меня насовсем. Резко ушел, без подготовки, без предупреждения.

А теперь скажите: как объяснить человеку в костюме за пару тысяч евро, что у этого куска земли нет цены?

Никак. Не поймёт. Я бы сам не понял лет десять назад.

— Просто не хочу продавать, — сказал вслух, глядя Шепилову в глаза. — Без объяснений причин. Поищите другой объект для покупки.

Он подумал. Глянул на пустой стул, где недавно сидел его молчаливый напарник. Еле заметно дёрнул плечом.

Я ожидал какого-то продолжения, но ошибся. Шепилов не стал уговаривать. Не поднял цену. Не сказал «подумайте до пятницы». Кивнул, забрал папку — так же, двумя пальцами, — и посмотрел на часы.

Я вежливо откланялся и вышел из ресторана. На этом встреча закончилась.

Теперь настроение было гаже некуда. Как в том старом анекдоте: ложечки нашлись, а осадочек остался.

Вроде бы все точки над «и» расставлены, но ощущение, что источник моих проблем, которые вот-вот обрушатся на производство, связан с Мудаком Борисовичем, стало сильнее.

Дворник скрипнул по стеклу особенно мерзко и выдернул меня из размышлений.

Ладно, Ремизов. Разберёшься. Не в первой. Ты просто устал, ты злой, у тебя богатая фантазия и профдеформация размером с самолётный ангар. Тебе только мерещится, что встреча была странной. Что Шепилов имеет отношение ко всем бедам. И что налоговую натравил тоже он. А даже если и так — пошёл он на хрен. Всё решу.

Потянулся к бардачку. Там лежал пробник — размером со спичечный коробок. Лавандовый. Самая первая Ленина серия, сделанная ещё на кустарной форме, с кривым краем. Шесть лет вожу этот кусок мыла с собой.

Вытащил, поднёс его к лицу, понюхал, покрутил. Псих психом, честное слово.

— Ну и что скажешь? — спросил вслух. — Я его послал. Ты бы, наверное, орала, что муж у тебя упрямый козёл и что надо было хотя бы дослушать.

Никто, разумеется, не ответил.

— Вот и я так думаю, — высказался снова вслух и убрал мыло обратно.

В мои годы разговаривать с неодушевлёнными предметами — это уже не про горе. Это про психдиспансер.

Взгляд упал на панель.

В любой машине есть стрелка температуры. Норма — примерно посередине. Ползёт вправо, к красному, значит, двигатель перегревается. Моя ползла. Медленно, ровно, без рывков.

Секунды три я просто тупо на неё смотрел.

Машина старая — двухтысячного года, «сотка». Бывает всякое. Держу её назло здравому смыслу и трём сервисам, которые по очереди, очень вежливо, отказались обслуживать мою «ласточку».

Стрелка упорно ползла дальше.

Сбросил газ. Ушёл правее. Врубил печку на всю — старый дедовский приём: печка гонит в салон горячий воздух от мотора, и хоть немного лишнего тепла уходит тебе в ноги, а не остаётся убивать двигатель. На некоторое время это спасает.

По уму надо было встать. Прямо здесь, на обочине, и вызвать эвакуатор.

Я не встал. По двум причинам, и обе дурацкие.

Первая — до заправки оставалось километров десять. Заправка — это свет, люди, кофе. Стоять в поле под мокрым снегом или дотянуть до комфортного, обжитого места и вызвать техпомощь — ответ очевиден. К тому же был уверен, что дотяну.

Вторая — меня после встречи с Шепиловым буквально крыло от злости. А злой человек хороших решений не принимает.

Стрелка вошла в красное через несколько минут. Я не заметил сразу, потому что ровно в этот момент соображал, кого подтянуть для решения вопросов в налоговой. Очухался только когда из-под капота ударил пар — белый, с кислым химическим душком. Свернул на обочину и заглушил мотор, пока его не схватило намертво.

— Да что ж за день-то, а⁈ — В сердцах ударил по рулю. — Ну ты чего, родная? Осталось совсем чуть-чуть.

Вышел под снег, поднял капот — оттуда пахнуло жаром. Подождал, подсветил телефоном.

Антифриз вытек весь. Расширительный бачок сухой. По низу двигателя, по защите — зелёные потёки: по краям подсохшие, в середине ещё свежие.

Пару минут смотрел на это, ждал, пока остынет, потом полез рукой искать причину. Нашёл.

Нижний патрубок. Хомут на месте, шланг с виду цел — а сбоку надрез. Не порван, не протёрт. Надрезан. Наискось, миллиметра на три, аккуратно, будто по линейке.

Дождь со снегом лупил в спину. Из-под капота шипело. На языке вертелись сплошь только матерные слова.

В башке тут же возникла картинка, как молчаливый товарищ Шепилова выходит из ресторана. Вот сука!

Если кто и мог порезать шланг — только он. Другой вопрос — на хрена? Ну навернулась у меня тачка. Ок. Стою я как кретин посреди дороги. Вряд ли такой поворот событий повлияет на моё решение продать землю. Бред какой-то.

Внутри, в районе мозжечка, загудела смутная, тревожная мысль. А что если сделка настолько нужна Шепилову, что он готов меня грохнуть? Наследников нет. После смерти земля станет ничьей…