Королевская кровь 14. Часть 2 (СИ) - Котова Ирина Владимировна - Страница 13

Лариди вышла, как и обещала, через десять минут, и барон, поглядывавший на легкие оранжевые облачка на прозрачном небе: солнце недавно скрылось за деревьями, но еще не село, — и принюхивавшийся к запаху еды, шагнул навстречу. Пес остался сидеть на месте, только голову наклонил с любопытством.

— Церсия, — сказал Ровент обрадованно на серенитском. С ней он разговаривал на ее языке, и владел им почти без акцента, но мелодичный, полный гласных, напоминающий накат волны на берег язык в его исполнении казался резким и рычащим. — Вот, — и он стянул с плеча несчастную косулю и протянул на обеих руках серенитке. — Это тебе.

Подполковник дар осмотрела бегло, кивнула.

— Хорошая добыча. Пойдем, отдам поварам.

И они под осторожными взглядами лагеря направились туда, где дымила ближайшая полевая кухня. Пес направился за ними.

Повара косулю приняли, не удивляясь. Не первый раз, чего уж удивляться. Барон в их подразделение наведывался не реже раза в неделю.

— Прогуляешься со мной? — спросил он, отирая руки от крови. Лариди кивнула на висевший неподалеку рукомойник — и берман благодарно рыкнул, направился к нему и заплескался там, смывая кровь с рук и плеча. На спине тоже осталось, но она не стала говорить, он сам почуял, как-то дотянулся, смыл. И так, мокрым, и пошел к ней.

Зверь как есть. И ходит вокруг, как зверь перед равным противником, да не подобраться никак. Намерение и желание его ощущалось плотным, горячим. Тут и сенсуалисткой не нужно быть, чтобы все почуять.

— Ты не устал сюда ходить, медведь? — спросила она, когда он подошел. — Над тобой забавляются.

Он поморщился. Должен был бы оскорбиться. Но ярости от него она не почуяла.

— И не устану, — сказал веско. — Мои намерения честны. В них нет смешного.

И правда не устанет. Понятно было, что не откажется. В сумерках лицо его казалось старше, но глаза горели огнем, так приятным богине. Зачем Матушка связала эту нить от его сердца?

— Ты прогуляться хотел, — проговорила полковник. — Пойдем, раз еще не нагулялся.

Если бы подполковника Церсию Лариди спросили, что она чувствует в связи с ухаживаниями за ней берманского линдмора, главы сильного дома, она, привыкшая к конкретике и прямоте, и не нашлась бы сразу, что ответить. Если с Бернардом Кембритчем, который ей был симпатичен, ей было легко, несмотря на его горячую юношескую влюбленность, и будь он постарше, возможно, и забрала бы она его на Маль-Серену, то что делать с этим берманом, она понять не могла.

Возраст его, идущий к пятидесяти ее не пугал, хотя ей самой было чуть за тридцать — по Ровенту видно было, что он и в семьдесят будет еще крепок и телом, и умом. Да и в целом ее ничего не пугало. Но заставляло задуматься.

У нее были любовники и однажды она даже чуть не взяла себе мужа, но она была слишком честна перед собой и Матушкой, чтобы создавать семью без любви. Хотя браки по расчету в среде аристократок были нередки, ей, как младшей, дана была роскошь выбирать по сердцу. Но не нашлось никого, кто бы взял ее сердце. Да и молодой Кембритч не разжигал в ней ничего, кроме тепла и чувства материнско-дружеского, уважительного.

Мужчины на Маль-Серене не были робки или задавлены, но инициативу традиционно проявляла женщина, неважно, была в ней кровь Синей или нет. Хотя, конечно, никто не мешал мужчине улыбнуться, сделать комплимент, заговорить. Но настойчивость считалась недопустимой и даже постыдной.

В целом у мужчин на острове были те же свободы, что и у женщин, за исключением того, что их считали полом более агрессивным, и к высшим чинам в силовых ведомствах не допускали. Однако самые упорные и в армию пробивались, и в полицию, а уж в спасение или пожарные части, где важна была физическая сила, и подавно.

Мир, где решал все мужчина, был для Лариди перевернут вверх головой, и только служба в армии, где нужно было подчиняться начальству, неважно, согласен ты с ним или нет, позволила ей приспособиться и здесь.

И здесь уже она пересмотрела свое отношение к другому полу: трудно смотреть свысока или недооценивать тех, с кем воюешь бок о бок, кто прикрывает тебя, а ты — его. Скажем так, теперь ее взгляды для Маль-Серены были почти революционными.

Пес тер-сели, отрастив прозрачные водяные крылья, деловито ступал вдалеке меж деревьев, иногда запрыгивал на высокие раскидистые ветви, становясь похожим на отожравшуюся птицу. Барон шагал позади спутницы, не смущаясь ее молчанию. И пусть Лариди была всего лишь младшей ветвью в семье, она слышала его чувства — помимо всплесков желания было там и удовольствие, что он тут, рядом с ней, и жаркое любовное пламя — жаль, что никогда не угадаешь, всю жизнь будет оно гореть или затухнет, насытившись, — и усталость, и растерянность, и то, что царапало ее более всего — какая-то глубинная, задумчивая нежность. Словно он и правда считал ее той, кого нужно оберегать и защищать. Было это и умилительно, и оскорбительно одновременно.

Шесть раз наведывался он к ней за последние полтора месяца. Прогнать она его не могла — все же бились бок о бок, он ее от смерти спас, даже дважды, да и вел он себя деликатно. Насколько мог. Деликатность в его исполнении выглядела так, что он только раз, в первый раз сказал, и с тех пор не повторял:

— Тянет меня к тебе, сил нет. Я ухаживать за тобой буду. Не отказывай сразу, присмотрись, Церсия. Я взрослый, ты взрослая, к чему нам эти увертки? Чую же, что волную тебя, но давить не стану. Если поймешь, что не по сердцу совсем — скажи. Навязываться не буду.

Она не стала отрицать. И отказывать не стала. Зверь с чуждым менталитетом, сильный, робеющий перед ней, действительно ее волновал. Матушка бы разгневалась, если бы она стала это отрицать.

И Ровент приходил, приносил подарки. Рассказывал о Бермонте, о своем линде и семье, расспрашивал о Маль-Серене. Слушала она его с интересом — в том, что не касалось чувств, он отлично умел говорить. Землю свою любил и работал на нее. Семью свою любил. И властвовать любил — это проскальзывало во всем, в жестах, в тоне. В том, как иногда он забывался и пытался командовать ею.

Они шли дальше. Сильно пахло влажной, разогретой за солнечный день зеленью, землей, мхами, хвоей и терпкой смолой. Церсия скучала по морю, обнимающему Терлассу, но в тихих лесах с источниками пресной воды было свое очарование. Впереди было крошечное озерцо, и ее тянуло туда. По-прежнему странно было ей чувствовать сына другого бога рядом и ощущать, что он такой же чуждый ей, как этот лес и эта страна, но силы в нем не меньше, чем в ней. Другой, тяжелой, как камень, но не злой. Просто иной.

— Расскажи мне про свою семью, — наконец проговорил он, ступая за ней по мхам и веточно-лиственному опаду. — Как ты росла?

— Хорошо росла, — ответила она, не оглядываясь. Кожу холодил вечерний ветерок, и почти казалось, что ее и горячее дыхание следующего за ней зверя касается, будто сейчас вцепится в шею сзади. Лариди обернулась — и правда был совсем близко. — У меня большая семья. Мама и отцы. Тети и дяди. Бабушки и дедушки. Сестры и братья. Сейчас я живу своим домом, а в детстве у меня был большой дом.

— У меня тоже, — усмехнулся барон. — Но ты его увидишь. А мне свой покажешь?

Вопрос она проигнорировала, аккуратно перешагивая через поваленный на старую тропинку ствол. Но берман словно молчания не заметил.

— Чем у вас занимаются мужчины? Домашним хозяйством? — беззлобно поинтересовался он.

— Разным, — откликнулась она, вспоминая и отцов — она была дочерью младшего, — и дядей. — Кто-то ведет дом, а вести такой дом, как у нас, это большая работа. Кто-то работает… у нас есть и финансисты, и инженеры, и священнослужители. Мой отец — юрист семьи, занимается ее делами.

— А почему ты пошла в армию? — он нагнал ее и пошел рядом. Теплом от него тоже тянуло как от большого зверя.

Лариди пожала плечами.