Абиссинец 1890. Том 7 (СИ) - Щербатых Сергей - Страница 7

Я записывал почти дословно.

— Это мы знаем. Говорили, что река тебя под воду унесла. Получается, на берег вынесло?

— Получается, так…

— И что дальше? — спросил Овсянников.

— На той стороне очнулся в зимовье каком-то. Голова разбита, бок весь черный, дышать почти не мог. Меня, как оказалося, двое хунхузов на берегу нашли. Сперва думали, все одно помру, но я потом оклемался.

Петр перевел дыхание. Юдинцев хотел вмешаться, но тот едва заметно качнул головой.

— Продолжай, — сказал Овсянников.

— Держали при себе работником, не отпускали. Коней кормил, сбрую чинил, лес валил, дрова таскал. Что прикажут, то и делал, за миску риса. Да и как уйдешь, когда то ноги переломают, то на цепь, как пса, посадят. Все надеялся, что случай выдастся.

— В одном месте?

— Нет, какое там. Они стоянки часто меняли. То зимовье, то прямо в лесу, то деревня в сопках. Когда переезжали, мне мешок на голову натягивали, чтобы дорогу не запомнил. К Уссури близко не подпускали, я толком и не понимал, как далеко от дома нахожусь. Пять полных зим у них провел, три раза сбегать пробовал… Ловили, с собаками…

Он тяжело вздохнул.

— В первый раз через день поймали. Во второй дальше ушел, да без еды в тайге долго не протянешь. А после того на цепи и держали в основном.

— А теперь как выбрался?

Петр облизнул потрескавшиеся губы.

— На их деревню кто-то напал. То ли другие хунхузы, то ли цинские солдаты, кто их, узкоглазых, там разберет. В суматохе удалось выскочить.

— Сколько дней добирался до реки?

— Не знаю. Может, семь. Может, больше. Шел вниз по распадку, потом вдоль ручья. Когда Уссури увидел, думал, уже и не дойду.

— Как понял, что ты напротив Лончаково оказался?

— Так берег-то наш я узнал. Изгиб реки, островок, тальник у старой протоки. Потом людей на льду заметил. Решил, что наши, казаки, вот и пошел.

Овсянников вопросительно глянул на меня. Я кивнул, мол все записал.

— Место, где тебя держали, показать сможешь?

Петр нахмурился.

— На карте попробовать могу. Но лучше потом, сейчас все плывет перед глазами.

— Имена помнишь? Дороги, речки, приметы, может, какие?

— Кое-что.

Он попытался продолжить, но закашлялся.

— Все, атаман, время! — Юдинцев немедленно отодвинул Овсянникова от койки. — Отдыхать ему надо.

Петр отдышался и тихо спросил:

— Аня с матушкой… были?

— Приходила твоя Аня, приходила, — ответил Роман Васильевич. — От тебя ее с Серафимой с ночи отогнать не мог. Всю ночь напролет проревела, дуреха.

Петр прикрыл глаза. На его лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Живой… Значит, дошел, Аня…

Юдинцев поправил одеяло и указал нам на дверь.

— После губернаторского проезда подробнее разузнаем, что да как у Петра приключилось. — Овсянников забрал у меня тетрадь.

— Добре.

— И по станице не болтай. Достанет того, что Петр жив и вернулся.

Овсянников велел мне отдохнуть и к трем утра явиться в правление.

К дому я добрался уже под вечер. На ногах держался на одной силе воли. Попросил Сашу поднять меня в половине третьего. Она как раз собиралась дошить парочку для Натальи Богорош и обещала не дать мне проспать. От ужина я отказался: решил перекусить, когда проснусь.

К рассвету мы выдвинулись из правления проверять охрану. Повторять весь вчерашний обход не стали. Проверили подъем от пристани, путь по реке, выход из лога и связь с правлением.

Видимые посты стояли на своих местах. Казаки в белой справе уже сидели в засидках на склоне и возле тальника. По льду прошел обычный разъезд, прикрывая следы их смены. Резервные лошади ждали за ельником в распадке.

На подъеме от пристани оставили две порожние подводы, перегородив половину дороги. Понадобись быстро вывести к реке резерв, они бы точно помешали. Видать, от усталости и напряжения Глеб Маркелович взорвался:

— Вы что, мать вашу, русских слов не понимаете? Вам на китайском объяснить? Проезд всегда должен быть свободным. Убрать их отсюда!

Крестный проверил условные сигналы. Албазов еще раз прошел с каждым старшим его участок.

После этого осталось ждать. К полудню немного потеплело. Над Уссури висела легкая белесая дымка, но дальний изгиб просматривался хорошо.

Первым губернаторский поезд увидел пост у островка. Условный знак прошел оттуда к пристани, затем к правлению. На площади ударили в колокол, собирая встречающих.

Мы со Степаном Анисимовичем и Овсянниковым спустились к реке.

Сначала из-за изгиба показались трое верховых. Передовой разъезд шел по накатанной на льду дороге. За ним двигались главные крытые сани, затем еще два возка. Поезд замыкало тыловое охранение.

Полозья скрипели, от лошадей шел пар. У пристани зимник поворачивал к нашему берегу. Летние сходни были под снегом, зато подъем со льда расчистили.

Передовой разъезд прошел первым, осмотрел склон и подал знак остальным.

С верхнего поста подали сигнал, что лес чист. Чуть позже пришел знак от протоки. На противоположном берегу было спокойно. Албазов принял оба сообщения и лишь после этого разрешил встречающим выйти к самому спуску.

Поезд приближался медленно. Дорога была ровной, охрана не давала саням растягиваться. После недавнего нападения охранение Унтербергера действовало особенно осторожно.

Мне на мгновение почудилось движение возле дальнего тальника. Я уже поднял было руку, но оттуда вышла лисица, остановилась на льду и метнулась обратно.

Я глянул на склон над рекой. Наших не было видно, хотя места засидок я знал.

Главные сани остановились у самого подъема. Адъютант выбрался первым. Следом показался Унтербергер. Поверх мундира на нем был теплый дорожный тулуп, усы покрылись инеем.

Овсянников шагнул вперед и доложил о состоянии участка, выставленных постах, задержанных без документов и готовности сменных лошадей.

Павел Федорович выслушал, посмотрел на берег и коротко кивнул.

— Здорово дневал, Глеб Маркелович.

— Слава Богу, ваше превосходительство.

Губернатор заметил меня чуть в стороне и кивнул.

— А, Громов. Как часы идут?

— Точно идут, ваше превосходительство. Ни разу не подвели, благодарствую!

— Вижу, к венчанию вы все-таки поспели.

— Так точно.

Унтербергер чуть улыбнулся, но тут же снова стал серьезен.

Конвой начал подниматься от пристани. Свежих лошадей выводили из конюшни, у крыльца дожидались наши старики. Овсянников предложил Павлу Федоровичу отдохнуть с дороги и отобедать.

— Если изволите продолжить путь сразу, то у нас все готово, — добавил он.

Унтербергер медленно оглядел площадь, расчищенную дорогу, гостевой дом и открытые ворота конюшни. Потом посмотрел на часы и повернулся к адъютанту.

— Сменных лошадей пока не закладывайте. На обед остановимся, пожалуй.

После этого обратился к Овсянникову:

— Собирайте людей, Глеб Маркелович, у меня есть что сказать станичникам.

— Общий сбор к третьему часу, — распорядился Унтербергер. — Только свободных от службы. Посты и разъезды не снимать. А пока люди собираются, показывай станицу, Глеб Маркелович.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Изволите сперва осмотреть правление, конюшню или пристань?

— Это потом, да и часть я уже с дороги увидел. Показывай, как люди живут. Вон с этого края станицы и начнем.

Овсянников предложил пройти на Кубанскую улицу. Там стояли дворы переселенцев, для которых нынешняя зима на Уссури была первой.

Павел Федорович кивнул:

— Веди, Глеб Маркелович.

Я пошел следом. Парамон все еще не вернулся из Венюково, и с утра я находился при атамане.

Мы свернули на Кубанскую. Улица пока была короче остальных, курени стояли не в один ряд. Кто-то успел выстроиться, кто-то еще пристраивал к жилой избе сени, а некоторые ждали весны. Возле двух дворов темнели сложенные под снегом бревна для будущих работ.