Конвой - Юнссон Торстен - Страница 18

You’re getting sentimental, сказал он сам себе на языке, на котором ему следовало научиться говорить хорошо. You’re getting very personal and very sentimental. Go fuck yourself[53]. Довольно неплохо сказано, пусть и не мной первым, подумал он.

Он повесил спасательный жилет на плечо и пошел, слегка нащупывая дорогу в качку, вниз по лестнице в салон, не для того, чтобы следовать распоряжениям, а чтобы взять книгу. В полутьме салона сидели Банана Джо и ньюфаундлендец и не разговаривали. Все мы люди: даже на борту довольно небольшого судна раздумываешь, куда все направляются. Полежать и, естественно, немного поспать, — подумал он, идя темным коридором прочь к своей каюте в углу и у пары дверных проемов услышав за зелеными занавесками сопение.

Войдя в каюту, он остановился с ощущением, что здесь был кто-то еще. Это было не так: он огляделся. Возможно, стюард передвинул что-то из его вещей, когда убирался, и впечатление возникало из-за этого. Возможно, из-за того, что он так отчетливо слышал мадам Гогенлебен, гремящую чем-то в соседней каюте. Он нашел книгу, сел на койку и закурил. Шестой день на борту, и еще максимум четырнадцать осталось, дал понять доктор. Две недели, совершенно одинаковые дни — если ничего не случится.

Он услышал, как по палубе снаружи затопало множество ног: гимнастика кончилась. Когда все они прошли и спустились в свои каюты, осталась только вода, движение которой было слышно за бортами; и буханье машин, содрогавшее крышку умывальника, где лежала его рука, и даже кольца сигаретного дыма; и дерево лестниц, по-человечески скрипящее, как будто кто-то мучительно поднимается ступенька за ступенькой.

Он навзничь лег на кровать и когда почувствовал, что засыпает, потушил сигарету. Закрыл глаза и через несколько минут заметил, как погружается во тьму. Внезапно он с колотящимся сердцем сел, хватая воздух, все еще видя перед собой массивную мебель и широкие полы, большой, тяжелый дубовый стол с круглыми точеными ножками; но не мог вспомнить, чтó произошло с ним во сне. Потом снова лег навзничь, оперевшись на подушку, приставленную к низкой спинке кровати. До сигарет и спичек можно было дотянуться, и кисловатый английский вкус виргинского табака пробивался через беспокойство вокруг того, чего он не мог вспомнить. Он не помнил никакой комнаты с громоздкой мебелью, где произошло бы что-то особенно его взволновавшее, а в остальном не стоило об этом размышлять, такое должно зарубцеваться само собой.

Он взял книгу, лежавшую рядом с ним на пледе, и начал читать:

Боровского разбудила тревога — резко грохочущая и дребезжащая из салона через коридоры и врывавшаяся в каюты — книга лежала у него на груди — я все же заснул — если это шлюпочные учения, я проспал и обед, и чай. Но часы на запястье показывали не больше половины двенадцатого, и он поднес их к уху и услышал, что они ходят, и он сел среди грохота звонка громкого боя и понял, что тянуть нельзя. На этот раз все серьезно. Он набросил пиджак, перекинул плащ на руку, нащупал карман с бумажником и схватил спасательный жилет. Его каюта была ближе всего к лестнице и он взбежал наверх, вслед за чьими-то ногами и впереди шагов следом; и пока он вдевал правую руку в жилет, снова перекладывал плащ в правую и просовывал в жилет левую и начинал затягивать завязки на груди и выходил на палубу, он думал: так много кораблей, почему именно мы, почему не танкер, он ценнее; шансы на то, что именно с нами что-то произойдет, довольно невысоки, думал он. Ты, сказал он сам себе, это не тебе ли была безразлична жизнь? Да, но очевидно не настолько, чтобы быть не в состоянии бегать по лестницам.

На палубе наверху пассажиры стояли группками вокруг своих шлюпок, и у каждой по два матроса начали возиться с блоками и лебедками. Места доктора и второго помощника были в одной шлюпке с Боровским. На нее приходилось восемь британских матросов и двенадцать гражданских. Командовал второй помощник, он стоял у релинга и отсчитывал собирающихся. Боровский был номером шесть среди гражданских; затем возникли мадам Гогенлебен, швейцарец, ведуший за руку мальчика, и Банана Джо, который нес девочку. Она тихо хныкала, а Банана говорил:

— Не бузи. Подумаешь, несет на ручках толстый дяденька. К такому маленьким девочкам надо привыкать.

Он поставил девочку на палубу и помог ей справиться с крошечным жилетом. Швейцарец сказал:

— Девочка не понимает по-английски. Но благодарю вас.

Мадам Гогенлебен говорила с мальчиком и торопила его, завязывая нервными пальцами жилет, но завязала неправильно, так что он криво сидел на груди; тогда она огляделась, чтобы посмотреть, не заметил ли кто-то, и стала завязывать снова.

Пассажиры стояли вокруг шлюпки, горбатые от спасательных жилетов, и почти ничего не говорили.

— А вот и последний, — сказал помощник и посмотрел на палубу.

Это был техасец Смит, он бежал к ним в твидовом костюме, без галстука и без носков, с темно-синим жилетом, развевавшимся за спиной, как крылья у петуха.

— Вы опоздали, — сказал помощник.

— Кажется, в шлюпку все-таки успеваю, — сказал Техас и улыбнулся своим темным узким ртом. — Я лежал в ванне, когда загрохотало. Было чертовски непросто натянуть ботинки, потому что я не успел как следует вытереть ноги.

Мадам Гогенлебен неодобрительно посмотрела на него; но интерес ее на резинке нервозности крепился к ней самой и детям и тут же отскочил обратно. Поляк смотрел на девушку, МакЛоклин, которая стояла немного вдалеке, у носа шлюпки. Он улыбнулся ей, но она покачала головой и сжала губы.

— Что теперь будем делать? — спросил Техас и бросил темный взгляд на помощника.

— Ждать, — ответил тот. — Лично вы можете завязать жилет. Вам это известно. Это написано на стене в салоне.

— Окей, окей, окей, — сказал Техас. — Just stick around, folks[55], — сказал он и оглядел собравшихся.

— Я слышал о рейсе, когда пришлось пробыть снаружи на палубе у шлюпок целых пять суток, — сказал швейцарец Банане Джо.

— Вот именно, — ответил тот. — Если нам придется немного подождать, это еще не конец света.

— Конечно, совершенно необходимо сейчас это обсуждать, — сказала мадам Гогенлебен. — Подумайте о детях.

Боровский стоял и смотрел на соседние суда, чтобы узнать, как там реагируют. Нигде шлюпки не вывешивали за релинг, и даже на борту ближайшего судна впереди не было заметно особенного оживления. Наверное, и они не видят у нас ничего необычного. Если бы заметили, что что-то появилось, думал он, была бы видна темная полоса под водой, или, возможно, светлая полоса пены, которая быстро приближалась бы и либо проходила мимо, либо… Торпеды обычно выпускались в конвой наискосок; таким образом шанс поразить суда был выше всего. Если бы показа-лась торпеда, впередсмотрящий заметил бы ее, и ему самому тоже быстро стало бы заметно, потому что машины внезапно дали бы задний ход или судно резко изменило бы курс, чтобы увернуться.

— А вот те кривые лебедки, их разматывают, когда лодку опускают в море? — спросила мадам Гогенлебен.

— Разматывают, да, — ответил долговязый младший лейтенант из Англии.

— А почему же тогда этого не делают? — спросила она.

— Осуществляю командование не я, поэтому не могу ответить на этот вопрос.

— Почему вы не спускаете шлюпку? — обратилась она к помощнику.

— Потому что в этом пока нет необходимости, — вежливо ответил тот.

— Лучше бы с этим поторопиться, — сказала она. — Я думаю о детях.