СМЕРШ - 1945. Книга вторая (СИ) - Ларин Павел - Страница 12

— Прошу прощения, герр штурмбаннфюрер. Приказано проверять все машины без исключения.

— Кто приказал? — всё таким же ублюдочно спокойным голосом поинтересовался Светлов.

— Командование корпуса, герр штурмбаннфюрер.

— Хорошо, — кивнул Митя.

Он убрал удостоверение в карман и снова заложил руки за спину.

— Тогда слушайте меня внимательно, обер-фельдфебель. В машине находится задержанный, который представляет интерес для Шестого управления. Через какое время он окажется там, где должен оказаться, зависит в том числе и от вас. Я данный факт непременно отмечу, если возникнет необходимость объясняться. Какой будет отметка — вам решать.

Сказано это было всё так же тихо. Без крика, без угрозы, без единого лишнего слова. Именно поэтому прозвучало реально устрашающе.

Я посмотрел на второго жандарма, который стоял у заднего крыла. Этот нервничал заметно сильнее. Он даже убрал с автомата руку и сделал полшага назад. Мелочь, но показательная.

— Так точно, герр штурмбаннфюрер! — рявкнул Кранц и даже немного вытянулся вверх.

Хотя в его взгляде некоторое сомнение всё же имелось. Думаю, если бы не волшебные буквы СД, он бы не был столь покладистым.

— Что впереди? — Светлов кивнул в сторону машин и повозок, перекрывавших нам дорогу.

— Затор у Хоэнзатена, герр штурмбаннфюрер. Мост в одну колею, пропускают по очереди. Три-четыре часа потратите, не меньше.

— Объезд?

Митя вёл себя безукоризненно. Если бы не знал, кто он на самом деле, сто процентов принял бы за настоящего штурмбаннфюрера и махрового эсэсовца. Светлов говорил коротко, с таким выражением лица, будто делает жандармам великое одолжение.

Кранц замялся, потом всё же ответил.

— Есть просёлок направо, через полкилометра. Но по нему запрещено. Приказ — движение только по шоссе.

Митя помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы Кранц успел пожалеть о сказанном. Потом заговорил:

— Обер-фельдфебель… — в голосе комсомольца прорезалась самая настоящая сталь, — Я не спрашивал, что разрешено или запрещено. Я спросил, есть ли объезд.

— Есть, герр штурмбаннфюрер. Просёлок выходит на дорогу за мостом, километрах в шести.

— Мы пройдём? — Светлов подбородком указал на нашу машину.

— Должны. Легковая не грузовик. Грунт держит.

— Благодарю. — Митя чуть повернул голову, кивнул в сторону колонны. — Моя машина сейчас будет выходить из потока. Обеспечьте возможность свободного движения.

Это даже приблизительно не было похоже на просьбу. Приказ в чистом виде. Кранц отреагировал на него как и должен реагировать пёс на команду.

Обер-фельдфебель развернулся и заорал так, что дёрнулся не только грузовик впереди, но и, по-моему, коровы, привязанные к подводе. Второй жандарм тут же отлепился от нашего заднего крыла и рванул по дороге, разгонять затор. Третий сошёл с обочины, принялся криками помогать своим товарищам освобождать путь.

Через пять минут в толчее транспорта и людей образовался коридор, достаточный для того, чтобы проскочил наш «Опель».

Светлов, не оглядываясь на жандармов, открыл свою дверь, сел на место.

— Направо и на просёлок, — сказал он Сидорчуку всё так же по-немецки. — Не спеша.

Ильич тронулся вперёд, осторожно пробираясь между сдвинутым в сторону транспортом.

Кранц проводил нас взглядом, козырнул. Митя ответить не соизволил — просто смотрел вперёд, будто поблизости нет вообще никакой полевой жандармерии. Есть только холуи, обязанные выполнять приказы.

Сказать честно, я был впечатлён. Светлов ни разу не повысил голос. Ни разу не пригрозил, не сослался на свое руководство. Просто вышел, помахал корочкой, сказал пять фраз и все. Мы уже двигаемся по дороге, наплевав на заторы, на полевую жандармерию и на чертовых коров.

— Да уж… — тихо высказался Карась, он в отличие от нас спокойно говорил на родном языке. — Не в той стране вы родились, герр штурмбаннфюрер. Эсэсовец из вас вышел — загляденье.

Наш «Опель» тяжело переваливался на колдобинах, но упорно двигался вперед. Объездная дорога и правда имелась, другой вопрос, что была она, мягко говоря, разбитой в хлам. Узкие щели светомаскировочных насадок выхватывали из кромешной тьмы её жалкие остатки: заполненные ледяной водой глубокие колеи, грязное месиво и голые кусты по обочинам. Унылое зрелище. В некоторых местах даже удручающее.

На нашем пути то и дело попадались признаки вымирания. Например, брошенная телега со сломанной осью. А возле телеги — мёртвая лошадь с раздутым животом. Обычный пейзаж, когда одна армия отступает, а вторая хреначит её и в хвост и в гриву.

Сидорчук крутил баранку сосредоточенно, стараясь объезжать самые гиблые места. Выходило у него не очень. Потому как всё, что нас окружало, в принципе было гиблым местом. С другой стороны — лучше так, чем тыркаться на дороге, забитой под самую завязку.

Минут через тридцать я вдруг понял, что слышу не только гул мотора. Справа раздавался тихий, прерывистый звук, подозрительно похожий на клацанье зубов.

Повернул голову, посмотрел на Карася.

Капитан сидел, вжавшись в спинку сиденья, и мелко, безостановочно дрожал. Лицо напарника даже в темноте выглядело пепельно-серым, покрытым испариной. При этом наш доблестный командир упорно пытался делать вид, будто все у него хорошо. Сжимал челюсть и тщательно дышал через нос. Ослиное упрямство не позволяло Карасеву открыто показать, насколько ему хреново.

Похоже, Мишкин организм, истощённый диким напряжением последних суток, перестал справляться со своей задачей и решил наглядно продемонстрировать, чем закончится нежелание капитана соблюдать предписания доктора. Плюс растревоженная рана добавила огоньку.

— Солдат, — скомандовал я Ильичу по-немецки. — Ищи съезд. У нас пленный того и гляди концы отдаст. Требуется остановка.

Старшина убрал ногу с педали газа. Машина клюнула носом, сбавляя ход.

— Какого чёрта, герры? — хрипло выдавил Карасев, пытаясь унять дрожь. Ему хватило тех знаний языка, которые имеются, чтобы понять, какой приказ я отдал Ильичу. — Гоним прямо. До станции пилить и пилить.

— Пилить и пилить надо в нормальном состоянии. Сейчас необходимо проверить твою рану, — я старался говорить медленно и чётко, чтобы капитан улавливал смысл немецких фраз. — Иначе на станцию мы приедем не с пленным, а с трупом. Думаю, на постах возникнет вопрос: на кой чёрт мы катаем в машине мёртвого советского офицера? Проверим твою рану, промоем, если надо. Обработаем стрептоцидом.

Мишка скрипнул зубами, что-то недовольно забубнил себе под нос. По-моему, про каких-то охреневших старлеев. Но спорить перестал. Хоть на том спасибо.

— Герр унтер-офицер, — отозвался с переднего сиденья Светлов. — Если вы рассчитываете найти колодец или что-то подобное, имейте в виду: при отходе части вермахта могут травить источники воды.

— На месте разберёмся, герр штурмбаннфюрер, — ответил я. — В любом случае нам нужна какая-нибудь деревня или хотя бы водоём. Вы помните карту, которую мы изучали перед нашей поездкой? Где-то здесь есть поселения, пара штук.

Комсомолец подумал немного. Судя по всему, в отличие от меня, карту он не помнил, а потому возразить не мог. Затем Митя посмотрел на покрытое испариной лицо Карасева и коротко кивнул, соглашаясь с доводами. Как бы то ни было, мы не можем игнорировать состояние капитана.

Тусклый свет прикрытых фар мазнул по обочине, Сидорчук остановил машину.

— Товарищи… господа, то есть, — поправился старшина, сразу переключаясь на немецкий. — Тут развилка. И следы свежие. Очень похоже, что ведут к жилью.

Он вылез из машины, прошёл вперёд метров десять, присел на корточки прямо посреди дороги.

Я выбрался следом и двинул к старшине. Хотелось понять, что именно он пытается разглядеть в грязи.

Ильич несколько секунд водил ладонью над колеёй, будто грел руки. Потом ткнул пальцем.

— Вот, смотрите. Тут телеги шли. Не одна, много. Колея глубокая, гружёные были под завязку.