Системный Кузнец XVI (СИ) - Шимуро Павел - Страница 24

Старик положил его обратно и накрыл тряпицей.

От меняльных контор мы двинулись вдоль Морры, туда, где тесные домишки с решётчатыми окошками уступали место производственным дворам, а мостовая постепенно исчезала под слоем коры, золы и бурой жижи, которую колёса развозили по всему Заречью. Алекс шёл рядом, время от времени втягивал воздух и поворачивал голову к очередной вытяжной трубе, словно среди смрада дубилен действительно можно было выловить тонкий след нужного состава, Ульф держался позади и осторожно нёс завёрнутую булку, оберегая её от Пыха, который после первой кражи затаился за воротом и выдавал себя одним светящимся хвостом. Над улицей тянулись сушильные рамы, на них висели тяжёлые мокрые кожи, ветер шевелил края, отчего вся дорога впереди казалась заполненной медленно дышащими полотнищами, а под рамами темнели зольники и вымочные ямы, обложенные скользким камнем.

— Забавный нынче день получается, — произнёс Алекс, перешагнув канаву, по которой текла жидкость густого ржавого цвета. — Мы вышли из дому с разными замыслами, прошли половину Подола и в итоге оба движемся к одним чанам. Мне требуются поставщики вытяжек, тебе нужна дочь возчика, а женщина с долгом Виго тоже, судя по всему, ходит где-то среди этих дворов. Город словно собрал все наши вопросы в одном месте и щедро залил их дубильной жижей, чтобы мы ценили ответ сильнее.

— Удобно, когда путь сам сводит дела вместе, — сказал я. — Джулия пять лет живёт среди кожевников. Если женщина всю зиму собирала монету по здешним дворам, она могла её видеть. Сначала найдём дочь Тонио, передадим весть, потом станем спрашивать осторожно, если разговор к тому повернёт.

— Именно осторожно, — напомнил Алекс. — За последние полчаса ты уже успел сослаться на Серый Дом перед Гудой и получил по носу словами. Здесь такая рекомендация звучит примерно как обещание привести следом дознавателя.

Я кивнул. Урок контор стоил всего одного серебряного и собственного самолюбия, поэтому запомнился хорошо. Заречье жило слишком близко к воде, долгам и ежедневному труду, чтобы люди впечатлялись чужими бирками. Любая власть приходила сюда через мост, задавала вопросы и уходила обратно, а хозяин двора оставался рядом со своими чанами и ещё долго расплачивался за разговор.

Мы углубились в Дубильные дворы. Каналы здесь расходились между домами, по ним подавали воду от мельничных колёс, и возле каждого ответвления стояли деревянные заслонки, почерневшие от сырости. У одной такой заслонки спорили двое мужчин в кожаных передниках, рядом расположился старик на перевёрнутом корыте и слушал обоих с видом человека, которому эта ссора известна ещё с молодости их отцов. Один требовал вернуть воду в верхний чан, второй показывал ладонью на размокшую стену своего двора и грозился перекрыть русло целиком. Старик дождался, когда оба выговорятся, ткнул палкой в каменную метку возле канала и назначил каждому свой час подачи воды. Мужчины поворчали, разошлись по дворам, заслонка осталась в том положении, которое выбрал старик. Ни писца, ни печати рядом не требовалось.

Мы останавливали тех, кто выглядел местным старожилом. Я выбирал людей, которые шли спокойно и поглядывали по сторонам, знали соседей и замечали всё происходящее возле дворов. Первый оказался седым кожевником с руками цвета красного дерева. Услышав имя Джулии, жены приезжего мастера, он отвёл взгляд к рамам и сообщил, что людей здесь много, всякий год кто-нибудь въезжает или исчезает, а старому человеку трудно помнить чужих жён. Вторая женщина несла ведро известковой каши и остановилась лишь затем, чтобы посоветовать нам обратиться к квартальному на другом берегу. Третий мужчина выслушал вопрос до конца, сплюнул под ноги и сказал прямо:

— Либо от менялы вы пришли, либо цех прислал вынюхивать. При обоих случаях ступайте дальше. Людей с таким именем в моём дворе сроду не водилось.

— Мы ищем её по просьбе отца, — объяснил я. — Он живёт в Валь-Ардоре, письма перестали приходить после начала войны.

Кожевник посмотрел на мои руки, заметил бирку возле груди, затем перевёл взгляд на Алекса и сжал губы.

— У каждого сборщика долга найдётся больной отец, одинокая матушка и трое голодных детей, когда ему требуется открыть чужую дверь. Сказал же: дальше ступайте.

Он ушёл, оставив после себя запах дубильной коры и мокрой кожи. Я проводил его взглядом, затем обратился к старшине соседнего двора, который стоял возле чана и проверял цвет вытяжки деревянной лопаткой. Через минуту мы получили ещё один отказ, украшенный советом вернуться в Пояс и искать там тех, кто любит отвечать на вопросы за серебро.

— Всё-таки ты прав, — сказал Алекс, когда мы отошли достаточно далеко. — Для лавки наверху окажется приятнее. Здесь любое знакомство начинается с подозрения, что ты явился отнять у человека двор, товар или последние штаны. Возможно, через месяц я научусь различать оттенки этой враждебности по запаху, сейчас они для меня сливаются с костеварней.

— Люди держатся друг за друга. В таком месте это полезное свойство.

— Полезное, пока тебе самому не понадобилось найти человека.

Мы свернули в проход между длинной вымочной ямой и стеной красильни. Навстречу прошли женщины с корзинами мокрой шерсти, одна задержала взгляд на Ульфе, затем увидела Пыха за его воротом и прибавила шаг. На углу сидел старик, чинивший деревянный башмак для чана; он выслушал меня, прищурился и назвал цену за разговор, однако после десяти медяков сумел припомнить только трёх Джулий, каждая жила здесь больше двадцати лет и ни одна замуж за приезжего кожевника не выходила. Деньги я убрал обратно, старик обругал нас жадными людьми и снова взялся за башмак.

Возле следующего двора женщина лет сорока стояла по колено в низком чане и длинной палкой перемешивала бурый раствор. Рукава были закатаны до плеч, волосы скрывал старый платок, мокрый передник прилип к ногам. Я поздоровался, спросил про Джулию и успел упомянуть Валь-Ардор. Женщина насторожилась ещё при имени города Лиги, вытащила палку, опёрлась на неё и велела нам убираться, пока не позвала старшину. Объяснения уже ничего не меняли.

Мы отошли к раме, где сохли козьи шкуры. Ульф всё это время молчал, лицо у него стало печальным, губы дрогнули, словно великан удерживал слова, которые давно просились наружу. Он придвинулся ко мне, потянул за рукав и заговорил тихо:

— Кай, можно Ульф попробует? Ульф слова знает правильные. Мы всё говорим, а про главное тётеньке ещё никто не сказал.

Я посмотрел ему в глаза. Они блестели, и этот блеск имел мало общего с дымом, стоявшим над дворами. Ульф явно переживал за человека, которого видел всего несколько дней, словно Тонио много лет сидел с нами у одного стола.

— Конечно, старина. Попробуй. Хуже уже едва ли получится.

Лицо Ульфа расплылось в улыбке, хотя глаза остались влажными.

— Ульф просто хочет, чтобы Джулия узнала про папку. Папка старый и один.

Мы вернулись к чану. Женщина увидела нас и уже открыла рот, будто собираясь позвать кого-нибудь покрепче, Ульф снял свёрток с булкой с плеча, передал его Алексу и подошёл к краю, держась осторожно.

— Тётенька, помогите, пожалуйста, — сказал он, сцепив ладони на животе. — Джулиин папка очень скучает. Он старый и один, ночью лежит возле колеса повозки и думает, жива ли она. Он боится, потому что письма больше не приходят, а сам приехать сюда не может. Мы хотим сказать Джулии, что папка живой, дом стоит и кони целы. Найти её никак не выходит. Все нас прогоняют, и папка так никогда ничего не узнает.

Последние слова Ульф выговорил с трудом. По щеке покатилась крупная слеза, за ней появилась вторая. Женщина смотрела на него во все глаза, палка медленно опустилась в чан, губы приоткрылись. Сперва на лице проступило испуганное недоумение, затем она сглотнула, шумно втянула воздух и вытерла щёку плечом, оставив на коже пятно.

— Ох, чтоб вас духи берегли, чего же вы сразу по-людски не сказали, голубчики, — пробормотала она, выбираясь из чана. — Ходите тут, спрашиваете про жену приезжего кожевника, будто долговую опись составляете, рожи серьёзные, при вас практик с биркой, рыжий весь в пятнах, мышь огненная выглядывает. Откуда ж мне знать, что вы ради отцовского сердца пришли?