Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 22

Сенатор молчал, меня поддержал Саппл:

— Зачем?

— Чтобы американцы увидели как выглядит СССР. Как выглядят там люди. И я призываю Госдеп разрешить такой корпункт для советского телевидения здесь, в Вашингтоне или Нью-Йорке. Тогда и жители СССР увидят нашу жизнь. И знаете что? Мы перестанем друг друга демонизировать. На той стороне планеты такие же люди, как здесь. Они учатся, работают, любят, создают семьи, растят детей… Ну да, там меньше свободы в нашем понимании, зато больше стабильности, нет безработицы. Везде есть свои плюсы и минусы, поймите! И чьи-то минусы, это не повод начинать ядерную войну.

По залу прошёл гул.

— А никто и не призывает ее начать, — сказал Маккарти, — Мы хотим защитить свои ценности!

— Устраивая охоту на ведьм вы их не защитите, а дискредитируете!

Тут то сенатора порвало. Он заругался, назвал меня щенком, предателем и агентом Москвы. Мата не было, но мне щедро отсыпали «damn» и «hell».

Я громко поставил стакан с водой на стол. Этот грохот остудил Маккарти.

— Сенатор.

— Да?

— Сколько вы сегодня выпили?

В зале все замерли.

Ни смеха, ни шороха, ни кашля — пятьдесят человек в зале перестали дышать одновременно. Саппл смотрел на меня так, будто я на его глазах поджёг студию.

— Что? — сказал динамик.

— Я спрашиваю: сколько вы сегодня выпили виски. — Я говорил ровно и негромко. — Вы забываете о чем говорили, речь несвязная, грубая. Так вы сегодня пили? Признавайтесь! Вас слушает вся Америка, не лгите нам.

Тут я конечно, преувеличил, миллионов пять от силы.

— Это возмутительно!

— Это возмутительно, — согласился я. — Именно поэтому я и спрашиваю вслух, открыто. Вы пьяны? Вы ведь именно этого всегда и требуете — говорить открыто, а не шептаться. Вот я и спрашиваю открыто.

— Вы… вы… — Он задохнулся. — Вы клевещете на сенатора Соединённых Штатов!

— Я задал вопрос. На него можно ответить «я трезв как стеклышко».

Пауза.

Она длилась секунды три. По телевизионным меркам — вечность.

— У меня был длинный ужин, — сказал Маккарти.

Зал выдохнул, послышались выкрики.

Саппл сидел прямой, как палка, и я видел, как у него на виске бьётся жилка. Таких эфиров у него еще не было.

— Сенатор, — сказал я, когда шум начал спадать, — тогда последнее.

— Что ещё⁈

— Идите спать.

— Что?

— Идите проспитесь, — повторил я. — Без всякой иронии. У вас был тяжёлый день, у вас ужин с виски, у вас завтра заседание. А я вам обещаю вот что: всё, что вы хотите у меня спросить, вы сможете спросить у меня официально. Вызывайте повесткой. Я приду. Под присягой, в зале триста восемнадцать, при камерах.

— И я вас вызову!

— Вызывайте, — сказал я. — Только в этот раз, пожалуйста, не выносите камеры и не пейте перед заседанием.

Динамик щёлкнул, сенатор кинул трубку.

Три секунды в студии не происходило ничего.

Потом зрители начали мне аплодировать.

Саппл повернулся к камере, открыл рот — и я увидел, как он лихорадочно соображает, что вообще можно после такого сказать в прямом эфире.

— Дамы и господа, — выговорил он наконец. — На этом у нас все, спасибо, что были с нами, God bless America!

* * *

За стеклом наверху Корриган разливал из бутылки виски по стаканам. Бутылку он вынул из нижнего ящика монтажного стола, откуда, судя по всему, вынимал её не впервые, и рука у него ощутимо дрожала.

— Всё, — сказал он. — Нам конец. Отберут.

— Что отберут? — спросил Саппл, проходя внутрь вместе со мной.

— Лицензии. — Корриган выпил, не чокаясь. — Джек, у нас в прямом эфире сенатор Соединённых Штатов ругался как ломовой извозчик. Кодекс, статья про недопустимость… я наизусть не помню, но она есть.

— Джек.

— Что?

— Ругался не мистер Миллер, — сказал Саппл. — Ругался сенатор. Это другая история.

— И что?

— А то, что станция за это не отвечает. Мы в прямом эфире, мы не знаем заранее, кто позвонит. — Ведущий пожал плечами. — Это как если бы к тебе в студию залетел голубь и нагадил на камеру. Комиссия что, лицензию у тебя за голубя отберёт?

Мы чокнулись, сказали дружно «Чирз».

— Давайте поднимем эту тему в завтрашнем эфире! — предложил я — Допустимо ли сенатору ругаться на ТВ, да еще пьяным…

— Тут у нас не порт — согласился Саппл — Можно даже повернуть так, насколько это понравилось избирателям Висконсина…

— У нас там нет станции — отмахнулся Корриган — Они ничего не видели.

— Сегодня нет, но завтра… — я забрал у директора бутылку, поразглядывал этикетку. Какое-то редкое виски, с необычным вкусом односолодовый Lagavulin. Такой приятный, с дымком. — Звони на местные каналы Висконсина, предлагай запись. Бесплатно! Но с условием, что дадут в новостях максимально быстро.

— Да они сами объявятся! — тяжело вздохнул Корриган — Стоит ли нам дальше раздувать этот скандал?

— Стоит! — в режиссерскую ворвалась раскрасневшаяся Эстер, за ней цокая каблуками почти сразу объявилась Мардж.

— Это же тиражи и рейтинги, обязательно развиваем тему. Я сейчас подниму главных редакторов из постелей.

— Порицание! — вдруг сказал Саппл. — Сенат может вынести своему члену порицание. Голосованием, всей палатой. Давайте это требовать в публикациях!

Все уставились на ведущего.

— Серьёзно? Такое бывает?

— Бывает. Редко, но бывает. — Саппл почесал бровь. — Раза три или четыре за всю историю, я точно не помню. Это не отставка, он остаётся сенатором. Просто вся палата официально сообщает ему, что он повёл себя недостойно.

— И всё?

— И всё. Но, Джек, это, между нами, хуже отставки. Отставили — и забыли. А порицание остаётся в протоколе навсегда. Тебя уже партия не выдвинет в твоем штате на новые выборы, спонсоры не дадут денег.

— А отозвать его от штата можно? — спросил Корриган. — Ну, чтоб Висконсин его обратно забрал, нового избрал?

— Нельзя, — сказал Саппл. — Конституция такого не знает. Сенатора можно только исключить из Сената двумя третями голосов, а это уже за что-нибудь совсем тяжёлое. За выпивку и ругань не исключают.

— Жалко.

— Не жалко, — сказал я. — Исключат — станет мучеником. А вот порицание — это когда тебя не наказывают, а объясняют при всех, что ты неприличный человек. От этого не оправляются.

Корриган посмотрел на меня.

— Кит. Ты что, знал, что он позвонит?

— Понятия не имел.

— А вёл себя так, будто знал.

— Джек, я вёл себя так, будто мне нечего терять. Это разные вещи, но со стороны похоже.

Зазвонил телефон.

Аппарат стоял на стене у двери, чёрный, служебный. Корриган взял трубку, послушал две секунды, побледнел и молча протянул её мне.

— Тебя. С коммутатора внизу перевели.

— Кто?

Он беззвучно, одними губами: Аллен Даллес!

Ну все… Потекло говно по трубам.

Глава 14

Я взял трубку, в режиссерской повисла полная тишина. Все пялились на меня.

— Миллер.

— Кристофер! Это Аллен — голос не благодушный, как на фервее. — Прекращай. Так нельзя с сенатором!

— Добрый вечер, Аллен.

— Я не шучу. Это недопустимо. Ты в прямом эфире, при стране, спросил действующего сенатора, сколько он выпил.

— А пьяным звонить в прямой эфир ему можно? Ругаться…

Пауза.

— Это не одно и то же.

— Это ровно одно и то же, — сказал я. — Он позвонил сам. Его никто не звал, не приглашал, не разыскивал. Он взял телефон и вышел в эфир, в котором его слушали пять миллионов человек. Этот фарш уже не прокрутить обратно в мясорубку!

— Ты понимаешь, что это скандал?

— Понимаю.

— Завтра об этом напишут все газеты.

— Начиная с моих, — сказал я. — Мы как раз собираемся переверстывать.

— Кристофер!

— Аллен, а что вы предлагаете? Извиниться? Дать опровержение — сенатор был трезв, нам всем послышалось?