Полли (СИ) - Жиглова Лидия - Страница 4

Полина и раньше не жаловала Валентину, а сейчас она ненавидела её. Обида за Виктора накрыла с головой.

Только когда они выбрались на ровную дорогу, Полина наконец выдохнула и, глядя прямо перед собой, с нескрываемым отвращением сказала подруге:

— Представляешь, эта тварь Виктору изменяет!

Сказала резко, зло, окончательно, словно вынесла приговор, за которым обязательно должно последовать наказание. И в тот момент ей казалось, что иначе и быть не может: если кто-то так легко ломает чужую жизнь, он должен за это ответить.

В тот же вечер Полина всё рассказала матери — торопливо, сбивчиво, глотая ком в горле, и с юношеским максимализмом, в котором было больше боли, чем злости, заявила:

— Если она немедленно не прекратит общаться с этим мужиком, то я всё расскажу Виктору!

Мама слушала молча, не перебивая, только чуть хмурилась, будто пыталась удержать в себе ту самую тяжесть, которую дочь принесла с собой. Потом тихо сказала:

— Не надо ничего рассказывать. Это чужая семья и она тебя не должна касаться. Я сама поговорю.

Полина тогда не поняла — ей казалось, что справедливость должна быть немедленной, как удар, который останавливает зло. Но в мамином голосе была такая твёрдость, что возражать казалось бессмысленным.

Она не знала, о чём говорили мама с тётей Любой, но после этого разговора Полину больше не просили забрать Игорька, не звали посидеть с ним даже на час. Сначала это огорчало, а потом пришло понимание: её не просто не зовут — её старательно отодвигают, её сознательно вычёркивают из жизни Виктора.

Вскоре она узнала, что Валентина с мужем съехали, поменяв квартиру на большую, и теперь живут в другом районе. Полина тосковала и по Виктору, и по мальчику. По тому, как он смешно оттопыривал губу, катая машинку, по тому, как доверчиво утыкался носом в её шею. Тосковала по разговорам с Виктором и по тишине с ним, которая не была пустотой, а была наполнена сладким ожиданием. Это словно её наказали за поступок Валентины и отобрали всё, чем она дорожила, оставив внутри пустоту, которую нечем было заполнить.

Даже последний класс в школе не спасал. Учёба заполняла время: уроки, подготовка, контрольные — всё шло своим чередом, ровно и предсказуемо. И она двигалась по этому расписанию, как по давно известному маршруту, где дни складывались в недели, недели — в месяцы, а тоска… Нет, она не исчезла, она просто спряталась куда-то на самый край сознания и стала привычной, незаметной в повседневности, но порой звучащей очень пронзительно, когда Полина оставалась наедине с воспоминаниями.

Они увиделись с Виктором после только однажды. Полина возвращалась после зачисления в университет, и настроение было на высоте — она стала студенткой! День выдался солнечным, ярким, будто специально под её радость. Полина купила мороженое, присела на скамейку, облизывала освежающую сладость — и внутри всё улыбалось от предвкушения новой жизни.

Вдруг она увидела его. Он шёл по тротуару, чуть ссутулившись, опустив голову и глядя под ноги, но всё равно был узнаваем с первого шага. Полина окликнула его и на секунду застыла, боясь, что ошиблась. Но он обернулся, и улыбка отразилась на его лице — тёплая, чуть усталая, но настоящая, искренняя.

— Полли! Какой красавицей стала! Как ты здесь?

— Вот, в университет поступила! — выпалила она, и в этом «поступила» было столько гордости, что хотелось, чтобы он понял: она не та девочка, которую он знал. Она – взрослая!

Полина не заметила, как мороженое соскользнуло и упало возле ног, задев при падении платье. От чего вскрикнула, торопливо выбросила остатки в урну и с каким-то отчаянным смущением посмотрела на Виктора. Он тут же достал платок, протянул ей. Она взяла, хотя в сумочке лежали влажные салфетки. Ей хотелось держать именно его платок, тереть им пятно, будто это прикосновение могло продлить момент.

Полина снова присела на скамью, всё ещё сжимая в руках этот кусок ткани. Виктор присел рядом.

— Рассказывай, как живёшь? — продолжил он спокойно, по-домашнему, как будто и не было расстования.

— Хорошо. Вот школу окончила, в торгово-экономический университет поступила.

— Ты всегда была умницей, — произнёс он, и его слова отозвались в ней нежностью, от которой становилось и тепло, и больно.

— А ты как? — спросила Полина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как Игорёшка?

Виктор чуть помрачнел, будто задел старую рану.

— Работаю. Вернее, пытаюсь… — он помолчал. — Наш институт практически сдох. Приходится искать другие способы дохода. А Игорёшка растёт. Совсем большой стал.

— Он обо мне вспоминает? — спросила она вдруг, сама не зная зачем. Скорее, чтобы вернуть тот прежний доверительный тон, когда они могли говорить о пустяках, и это всё равно было важно.

— Раньше очень часто. Сейчас реже, но вспоминает. Он к тебе был очень привязан. Любил тебя.

— А ты? — вопрос сорвался с губ раньше, чем она успела его остановить. И всё внутри замерло, ожидая ответа.

Виктор внимательно посмотрел на неё, долго, будто пытался разглядеть в этой взрослой девушке ту самую девочку, что когда-то так искренне ему верила. Потом спокойно, по-доброму произнёс:

— Тебя невозможно было не любить, ты славная, добрая девочка.

Эти слова обожгли. Он говорил с ней как с ребёнком, а ей скоро уже восемнадцать, она уже взрослая, она всё ещё любит его! Внутри всё вскипело от несправедливости этого «девочка», от того, как легко он держал дистанцию, будто она не имела права на настоящие чувства.

— Тогда поцелуй меня! — резко сказала она, не отводя взгляда. Тот был прямой, вызывающий, почти дерзкий.

Виктор снова заглянул ей в глаза, будто пытаясь найти там хоть тень сомнения, хоть намёк на игру. Потом обхватил голову руками и прикоснулся губами к её лбу — бережно, по-отечески.

Полина вспыхнула.

— Нет. Не так! Я не ребёнок! — она обвила его руками и впилась в его губы — отчаянно, неумело, с той самой болью, которую копила долгое время.

Виктор мягко, но твёрдо отстранился.

— Полина. Не нужно. Я старый дядька, обременённый семьёй, а ты совсем девочка. У тебя светлое, счастливое будущее.

Он встал.

— Прощай. Всего тебе самого доброго.

Развернулся и пошёл прочь.

Полина рванулась следом, не в силах сдержать эту обжигающую смесь обиды и отчаяния, и прокричала вдогонку:

— Она тебе изменяет! А я уже взрослая и люблю тебя!

Виктор на секунду замер, будто эти слова ударили его физически. Потом, не оборачиваясь, продолжил путь.

Полина рыдала до самого дома, сжимая в руках его платок. Плакала и на следующий день, и всегда, как только эта сцена всплывала в памяти. А платок она хранила. Долго держала его в руках, принюхивалась, стараясь уловить его запах, будто так можно было удержать хоть кусочек того, что ушло навсегда.

Вывел её из воспоминаний голос директора:

— Игорь Викторович, а вот в этом месте подробнее, чтобы начальники отделов смогли зафиксировать.

Полина вздрогнула, будто из прошлого её резко вернули в прохладный, залитый светом кабинет. Она сбросила с себя пелену воспоминаний и стала слушать Игоря с повышенным вниманием, помечая в блокноте важные моменты. И ловила себя на том, что отмечает не только цифры и сроки, но и то, как он подаёт материал: чётко, без воды, но так, что даже сухие факты звучат почти увлекательно и в груди шевельнулась гордость за него.

Когда Игорь закончил, Дмитрий Иванович сдержанно кивнул:

— Хорошо. Детали пришлёте отдельно, чтобы юристы и логистика успели всё проверить. Спасибо. Поздравляю всех с контрактом и выходом на новый уровень. Теперь за работу.

В комнате сразу стало оживлённее: кто‑то зашуршал бумагами, кто‑то потянулся к ноутбуку, а женщины по‑прежнему не сводили с Игоря Викторовича восторженных взглядов. Он этого не замечал — не из высокомерия, а просто потому, что привык: его оценивают, на него смотрят, им восхищаются. И он не придавал этому излишнего внимания, это было для него привычным.