Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 5

— Иван, зайди ко мне! — голос Покровского пролетел по коридору и настиг меня, когда я уже было одну ногу в свою камеру-келью занёс.

Тенором-то он, может, и пел в юношестве, но годы, опыт и звания многих теноров не то, что в баритоны переводят, а то и в басы даже — во как врезал, только эхо вдоль стен полетело. Посмотрев с подозрением на свою «громкую» маленькую комнатушку, я притворил дверь и поспешил на вызов. Зная, что Николай Сергеевич редко повышал голос просто так, «по-генеральски», для порядку.

— Садись. Чаю будешь? — вроде, ничего сверхсрочного, а то не про чай бы речь зашла, и блюдечка этого с карамельками на столе не стояло бы. Ещё, вон, и плюшки какие-то… Или это пирожные? Когда он только всё успевает? Учиться и учиться нам у старшего поколения, прав был Владимир Ильич…

— С удовольствием, — ответил я, хотя в животе ещё тепло было от недавно выпитого у Зины на кухне. Она, правда, с чабрецом и ещё какими-то полезными, как уверяла, травками заваривала, а я любил просто чёрный, и лучше с лимоном, но, как говорится, во-первых, «в гостях воля не своя», а во-вторых, с лимонами на войне было хуже, чем с «лимонками».

Я ещё, помню, здорово удивился, когда увидел такие родные ребристые корпуса на бойцах здесь, вернее, там, в Перегоновке. А ещё когда узнал, что гранату эту тут называли не «эфкой», а «фенькой» или даже ласково — «фенюшей».

— Чего там твои плотники говорят? — спросил начальник госпиталя, придвинув мне стакан в подстаканнике.

— Спасибо, Николай Сергеевич. Списки от Костаковой получили, зеркальные камеры будут готовы уже к утру — они к работе сразу приступили. По мастерской Ненашев взял времени до утра подумать. С каждой меркой-то не набегаешься, хоть, вроде, и недалеко особо. Удобнее было бы где-нибудь тут им комнатёнку под станки выделить. Шум вот только…

Как извечно выходило в армии, инициатива всегда в первую очередь касалась инициатора. Иногда нежно, ласково, порой даже игриво помахивая деньгами. Редкой порой. Но чаще всего грубо и безразлично касалась работой. Да так, что и не увернуться.

Но я был к этому готов, поэтому, когда Покровский поручил организовать работу плотников, которых я же, выходит, в госпиталь и подманил, не расстроился и не удивился. Ненашев, что тоже было вполне ожидаемо, выступил с предложением сформировать артель, и даже за нескольких мастеров ручался. Не было сюрпризом и то, что фамилии почти у всех кандидатов были одинаковыми — глупо было бы ожидать, что в месте, где так густо пахнет госконтрактом, или как тут это называлось, в сорок первом, подрядчик будет тянуть чужих людей. Зато появилась вполне себе обозримая перспектива создания протезной мастерской, с токарями, слесарями и даже «кожемякой», как сказал по-старому Кондратий Степанович. Но кожа очень хорошей выделки, практически наппа, что выстилала ложе или гильзу у второй «ноги» Бахтияра, была великолепна.

— Шум, да… — задумчиво позвякивая ложечкой в своём стакане, проговорил Покровский.

— Разрешите сделать звонок? — спросил я, отставляя свой в сторону.

— Опять туда? — он вздрогнул и покосился сперва на портрет Сталина, а потом и на потолок. — Чтоб нам тут ответственные товарищи с улицы Энгельса через полчаса во дворе ДнепроГЭС поставили?

Да, предыдущий заказ был показательным, конечно. Я как-то вот совсем не рассчитывал на такую оперативность и на такие объёмы. Запас, разумеется, кармана не тянул, но к формированию запросов точно следовало подходить значительно осторожнее. Ещё десять кубов липовых чурок ни Ненашеву, ни нам были совершенно ни к чему. Их даже класть то было некуда…

— Думаю попросить изучить вопрос о выделении для нужд госпиталя части близлежащих строений. Там у нас в сторону станции и Елецкой улицы есть частные дома и пакгаузы какие-то. Над избами дымок не над всеми поутру — значит, часть пустует. И подворья, наверное, тоже бесхозные стоят, по военному-то времени. Ну не нам же с вами, в самом деле, по дворам стучаться ходить?

Риторические вопросы помогали очень часто. Вот как сейчас, когда по лицу главврача было предельно ясно — только вот по дворам он и не ходил.

— Возможно. Шустрый ты, Иван Николаевич, даже удивительно для твоих лет, — подумав, сообщил он. — Такими темпами не со мной по соседству домик снимешь, а на Кронштадтскую переедешь с молодой женой, в дом партактива.

Видно было, что шутит. А ещё видно было, что в каждой шутке той шутки — только доля. И, так скажем, процентное содержание юмора в словах одного и того человека постоянно варьировалось.

— Это в тот, откуда товарища Машкина доставили? — хмыкнул я. — Не, не поеду. Атмосфера там неблагоприятная… станет.

— Это с чего бы? — удивился Покровский, даже конфету забыв до рта донести.

— Там же что ни жилплощадь, говорят, то жёны «двоюродные». Некоторые тоже… бесхозные стоят по военному времени. А кое-какие из них, поговаривают, и в морально-волевых слабоваты. Могут за солью заглянуть, или ещё за каким-нибудь… интересом. Таким Оксана Пална наверняка травмы нанесёт, — грустно вздохнул я.

Главврач расхохотался, едва не разлив чай.

— Дело говоришь, товарищ Смирнова может! Тому политруку с переломом так по голени съездила, что я думал — придётся ему и на ногу гипс накладывать!

Мы посмеялись вместе, хотя новость о том, что тот товарищ в пенсне со старорежимной лексикой оказался политруком, меня и не обрадовала.

— Давай, звонарь, телефонируй. Разрешаю! — велел, наконец, он, пододвигая ближе ко мне аппарат.

— Не поздно? — я покосился на часы, развернув левое запястье. Половина одиннадцатого.

— Сами же говорили — в любое время дня и ночи, — успокоил Покровский. — У них служба почище нашей, не разбудишь, думаю. А и разбудишь — ничего страшного. Обещали бдить — вот пусть и бдят! И вообще, «эти люди никогда не спят!».

Строчку из песни он пропел красиво, торжественно. Да, в этом времени не было паскудного перестроечно-дисидентского бреда про «кровавую гэбню». Здесь было про «когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин», взвивались кострами синие ночи и близилась эра светлых годов…

— Васин у аппарата! — голос и впрямь был не сонный.

— Николин из «четырёхсотого», — уже привычно обозначился я. — Нужна помощь, но не срочно, не прямо сейчас.

— Слушаю.

Я обрисовал ситуацию кратко, но без спешки и, вроде бы, без сомнительных или двусмысленных мест. Практически презентовал план по формированию параклинических подразделений при госпитале, в числе которых — протезная мастерская. Первый этап — поиск помещения в шаговой доступности от главного корпуса и содействие в перемещении работников, оборудования и инвентаря.

Покровский только глазами хлопал, слушая, как изо рта молодого хирурга вылетали сухие и лаконичные формулировки. Ну да, по Ване Николину было не сильно заметно, что это не первая его война, особенно когда в одной руке у него телефонная трубка, а в другой — стакан чаю. Так, наверное, в этом времени с такими ведомствами не беседовали, но обувать встревоженное лицо было уже поздно. Да и с какой стати? Я же их приказ выполняю: «если что нужно — немедленно сообщить!». Вот и сообщаю, и немедленно, всё, как велено было.

— Принял, — лаконично ответил Васин на моё «на этом всё». — Товарищ Николин, личный вопрос разрешите?

Я удивился было, но потом вспомнил, что чисто технически военврач третьего ранга по званию старше, чем старший лейтенант. Хотя точно помнил по прошлой жизни, что некоторые капитаны и особенно майоры определённых служб отлично «строили» полковников других родов войск.

— Конечно, задавайте, — это прозвучало куда логичнее, чем «не разрешаю, товарищ старший лейтенант государственной безопасности».

— А вот правда, что говорят? Про красноармейца Ашрапова? Что ему отняли ногу три дня назад, а он сегодня снова… ходил?

Товарищ Сталин на портрете и бровью не повёл, глядя в сторону. Ну а чего я хотел? Работа такая у людей, служба — всё знать, всё видеть и всегда быть начеку. А как иначе будет родиться сочный виноград, а домны — давать больше стали?