Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 46

— Открой форточку, что ли? — вдруг попросил Березин. — Душно.

Житейская просьба волкодава, сказанная мирным, почти стариковским голосом, дошла до меня тоже не с первого раза. Хорошо, что до окна удалось с первого дойти на деревянных ногах. Повернул и поднял шпингалет, потянул внутреннюю створку на себя, наружную толкнул осторожно на улицу. Холодный ноябрьский воздух ворвался в комнату, пахнущий морозцем и угольным дымом. Госпиталь, в отличие от нового дома, стоял ближе к «частному сектору», там чаще дымком печным тянуло, дровяным, он как-то приятнее.

— Садись давай, — махнул на стул Березин. — Это не все новости-то.

Я упал на сиденье, как дрессированный.

— Задумка твоя про артподготовку Ершакову очень по душе пришлась, — продолжал Дед. — Его как ваша Серафима Николаевна со Славой Коркуновым обработали, и как палату ему определили отдельную, с телефоном, так он сразу всех в ружьё поднял. Говорю же, мировой командир…

Он отпил чаю. Я не стал. Не было уверенности, что не обольюсь. Так и сидел, затаив дыхание, боясь спугнуть.

— Утром радировали. Группа Юры Борзунова вышла из окружения. Капитан-то он, конечно, такой же, как я — Матильда Кшесинская, прости господи, — Дед снова покосился на портрет Сталина, на этот раз почти виновато. — Но дело своё знает крепко, ещё с Гражданской.

Я не дышал.

— Почти двести душ выбралось, Ваня. С оружием, со знамёнами, с ранеными. И Губерман твой с ними.

Воздух ворвался в лёгкие аж со свистом.

— Ранен? — только и спросил я.

— Контужен, говорят, легко, — поморщился Березин. — Но орёл, конечно. Сам идёт, от помощи отказывается. Говорят, вытащил на себе двоих из тех, кого успел прооперировать после вашего отлёта. Перевязки, транспортировка — они там с Юркой развернулись от души.

— Ну, да это бывает так, — продолжил он после долгой паузы. — Когда понимает человек, что со смертушкой своей разминулся, «едва соприкоснувшись рукавами», как Мариночка писала, добрая ей память…

Нет, с такими собеседниками точно задохнуться можно. Вместо ожидаемых цитат из Маркса или Владимира Ильича — Марина Цветаева. Кто следующий, Рабиндранат Тагор? Джавахарлал Неру?

— В общем, сладили дело, сладили. Так что ты ни себя, ни меня, ни командарма не кори. Сняли грех с души. Хоть один — но сняли, — он вздохнул. Алмазной крепости человек, дышать может.

За окном раздался переливчатый хулиганский свист. Я смотрел на Андрея Ильича не моргая и поэтому заметил, как странно, по-волчьи, шевельнулись его уши.

— Так, засиделся я у тебя, Ваня! — он вдруг засобирался. Вроде бы и неспешно, но довольно энергично: допил чай махом, поставил чашку, поднялся, застёгивая пиджак. — Благодарствую за угощение, но пора. Дела, сам понимаешь. Давайте, отдыхайте, сил набирайтесь. Питаться регулярно не забывайте, главное, а то ж дело молодое…

Товарищ Дед лукаво подмигнул мне правым глазом. Я в ответ хлопнул обоими, медленно, как филин или лемур в зоопарке.

— Да отомри ты уже, товарищ военврач второго ранга! — велел он.

Я смог только ещё дважды моргнуть. Речь отказывалась возвращаться, как после инсульта. В голове была звенящая пустота, как после нокаутирующего удара. Новости были из того же разряда: друг, которого я оставил в окружении, жив. Почти двести человек, которых я даже не знал, вышли к своим. Моя дурацкая идея про артподготовку, которую я выдал экспромтом у разбитого самолёта, сработала.

— Это… — Березин вдруг замер на полпути к двери. — Свои старые петлицы Оксаночке отдай, ладно? Не нашлось нужных-то. Она тебе новые пришьёт, а сама в твоих, геройских, пощеголяет пускай. Хотя что-то думается мне, недолго вам со «шпалами»-то ходить. Того и гляди до «ромбов» дослужитесь. Не надо только опять про «Служу Советскому Союзу» мне!

Тут я уже ртом хлопнул, закрывая, потому что именно это и хотел сказать.

— Ах ты, голова-то садовая! — Дед шлёпнул себя по лбу. — Держи-ка вот, забыл совсем!

И товарищ майор госбезопасности снова поразил меня уровнем подготовки, потому что из пальто, что он повесил на вешалку в прихожей, появились поочерёдно: букет белых хризантем, бутылка шампанского, завёрнутая в папиросную бумагу, и ещё одна — с коньяком. Какие там, к чёртовой матери, Акопяны, Кио и Копперфильды со своими скучными фокусами, куда им до советского НКВД!

— Всё, давай, привет! — он крепко пожал мне руку и сам захлопнул за собой дверь.

— Вань, ты чего? — она открылась перед так и стоявшим в прихожей мной через две или три минуты, явив на пороге румяную с морозца молодую жену. И Колю Чарного, увешанного сумками, как старуха-мешочница.

— Это тебе, — сказал я, вручая ей букет и шампанское. — А это — тебе. Проходите.

Бутылку коньяка, не найдя способа лучше, сунул в одну из Колиных сумок и развернулся вполоборота в сторону кухни.

— Ты заболел, что ли? — с тревогой спросила Окся, стягивая спешно сапог, скинув шинель прямо под ноги оторопевшему санитарно-грузовому казаку.

— Ванька Губерман живой! — отозвался я. И наконец-то вздохнул полной грудью.

— Живой⁈ — переспросила она шёпотом. Словно боялась, что если скажет громче — всё окажется неправдой.

— Да.

Она не заплакала, не закричала, не бросилась мне на шею. Просто стояла посреди прихожей в одном сапоге, потому что второй так и не успела снять, и смотрела на меня глазами, полными слёз.

— Вышли они, говорят. Если повезёт — вернётся к нам Иван Израилевич. Может, и ещё куда отправят, в тыл или в Москву. Он давно хотел в Москву, — сказал я.

— Откуда… — начал было Коля. Он отцеплял от посиневших пережатых пальцев ручки-петли сумок, а те никак не хотели отцепляться.

— Андрей Ильич рассказал. Заходил давеча с подарками и новостями. Цветы от него, кстати.

— Ну-ка, — Оксана наконец совладала и с собой, и со вторым сапогом. — Все — на кухню. Расскажешь подробно ещё раз, за столом. Ну что ты за человек-то такой, Николин⁈ Такие новости вываливаешь в прихожей, как мешком из-за угла, твою-то…

Она махнула рукой, не договорив.

Мы прошли на кухню.

— Садись, Коль, — сказал я замеревшему в дверях Чарному. — Чего столпился?

— А я это… — он замялся. — Я ж только помочь. У нас тоже… Лида там… Она просила зайти, если новости какие.

— Так она дома? Ну-ка беги, зови сюда! В четыре-то руки мы вам живо «сонату до мажор» исполним! — командно велела товарищ жена.

И он рванул к себе прямо в портянках, благо — жил на той же лестничной площадке. А я подумал о том, что неплохо было бы тапочки завести. И что Окся и впрямь сильно переволновалась. Трудно сходу придумать ситуацию, в которой сирота из рабочей семьи вот так к месту вспомнит про сонату Моцарта для фортепиано, которую действительно играли в четыре руки.

Лида пришла, переваливаясь и косолапя по-медвежьи. То, как оберегал её Коля, смотрелось трогательно: он даже ладонь на край стола положил, когда та садилась, чтоб животом не задела.

— Привет, Лид! Сможешь хлеба и сала порезать? — спросила Оксана, толкая меня к раковине с картошкой и выдавая нож.

— Смогу, — робко ответила Чарная. И перед ней тут же образовалась буханка ржаного и приличный, не на полкило ли, шмат сала.

Насчёт «до мажора» ничего не скажу, но что-то очень похожее на ужин «под чарочку», как говорил один знакомый травматолог, нарисовалось вполне оперативно. Да и рук-то оказалось аж восемь — Колю запрягли чистить и резать лук, сказав, что он как есть самый геройский казак из присутствовавших.

У нас были рюмки, у Лиды — стакан, куда заботливый муж подливал ей из кувшина воды, в которой Оксана развела земляничного варенья. Кувшин пах летней лесной поляной. Глаза за столом сверкали утренней зарёй.

— К новостям, — я развёл руками. — Ваня жив. Группа вышла. Товарищ Березин лично посетил, рассказал.

— Слава богу, — выдохнули наши жёны хором. А я только головой качнул, давая понять Коле, что для комсомольской максимы «Бога нет!» сейчас вообще не время и не место.