Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 26

— Знаешь, Иван, — сказал начальник госпиталя задумчиво, глядя в окно, — после нашего вчерашнего разговора про деда Толю, я Алевтине-то Ивановне своей так и сказал: «Аля, а ведь этот Николин не просто так советует. Он будто что-то знает». А она мне: «А ты, Коля, не спросил, откуда он это знает?». А я ей: «А зачем? Главное, что знает. Остальное — точно не наше с тобой дело».

Я молча кивнул. Умная женщина Алевтина Ивановна, и муж у неё умный. Хорошая семья, правильная, советская. Точно надо будет как-то подгадать в разговоре, чтоб соседями стали.

В коридоре было тихо — наверное, раненые уже пообедали и теперь дремали по палатам. Я шёл в сторону своей каморки, чтобы хоть полчаса посидеть с историями, но тут на полпути меня перехватила вездесущая товарищ Плетнёва, удивив тем, что подкралась почти как Серёга Мальцев. Вид у неё был заговорщицкий, а в руках она держала небольшой узелок, перевязанный бечёвкой.

— Ваня, я тебе тут кое-чего собрала, — зашептала она, оглядываясь по сторонам. — Там сахар, крупа, пару банок тушёнки, хлеб и сало. И соли коробок. Оксана-то твоя, небось, ещё ничего не запасла, а в доме завсегда должно быть, чего покушать, ёксель-моксель. Гости придут — а угостить нечем? Не по-людски это!

— Зин… — начал было я, но она меня перебила.

— И не вздумай отказываться! Я ж на вас обоих паёк выписала, командировочный. Всё честь по чести. А то ишь ты — жить в пустой квартире, с одними обоями, и без крошки хлеба! Где это видано?

— Спасибо, Зин, — сказал я искренне.

— Да не за что! — отмахнулась она и, уже уходя, добавила через плечо: — Ты, главное, Оксю-то не обижай мне, понял? А то я тебя лично той сковородкой огрею, на которой яичницу жарю!

Улыбка моя стала шире, хотя и вопреки логике. Тем чудовищем размером с колесо от большой телеги, на котором товарищ Плетнёва умудрялась исполнять глазунью промышленных масштабов, меня можно было вогнать в землю по пояс. Это если без замаха. Если бы она приложилась от всей души — я бы, пожалуй, и Австралию насквозь пролетел, и в открытый космос вышел с обратной стороны Земли первым, вперёд Леонова.

Оксана вернулась в сопровождении Мальцева и Коли уже затемно. Я стоял на крыльце, дыша холодным воздухом после очередной операции. Признаться, ожидая их триумфального, вне всяких сомнений, возвращения, я планировал увидеть что-то вроде прибытия индийского махараджи или, на худой конец, бедуинского каравана, когда умирающие от изнеможения верблюды или слоны тащат такую немыслимую тяжесть, что и представить себе невозможно. Но вышло куда проще.

Они вошли в ворота неторопливо, и первым, кого я увидел, был Серёга. Он имел вид человека, только что вернувшегося из глубокой разведки по вражеским тылам: лицо осунувшееся, глаза тусклые, а в движениях плавность, какая бывает у смертельно уставших людей, которые всё ещё держатся на ногах исключительно благодаря тренированной железной воле. За ним шёл Коля, тоже выглядевший неожиданно измождённым. Замыкала процессию стальная Оксана Пална, и глаза её будто бы светились в темноте, как у кошки. У очень довольной кошки. И шла она так, будто не её сопровождали двое вооружённых мужчин, а она сама, лично, конвоировала их обоих.

Но самым поразительным было другое. Все трое вернулись налегке. Ни тюков, ни свёртков, ни коробок. Только у Коли под мышкой торчал какой-то небольшой, и, судя по тому, как он его прижимал, не тяжёлый пакет в серой обёрточной бумаге.

— А где?.. — только и смог спросить я, переводя взгляд с одного на другую и обратно.

— Кто? — с готовностью уточнил Чарный. И даже головой завертел, внимательно оглядывая сперва Мальцева, потом Оксану, потом, на всякий случай, самого себя.

— Ну… это вот всё, — я неопределённо повёл руками, пытаясь хотя бы примерно обрисовать то, что ожидал увидеть.

— А-а-а. Ну нет, кто ж сюда-то всё это попрёт, — отмахнулся Коля. И подозрительно тяжело вздохнул.

— Совсем худо? — понимающе спросил я. Никогда не любил ходить с женщинами по магазинам, даже в мирное время.

— Ну, это как посмотреть, — зловеще, как мне показалось, протянул Серёга. Глаза его на долю секунды потеряли свою обычную колючесть и стали почти что страдальческими. — Для остальных гражданок — наверняка.

— Оксан, — я понял, что от разведки деталей не допросишься. — Как сходила?

— Хорошо, Вань, — поразила она меня неожиданной лаконичностью и прямо-таки непривычно покладистым тоном. Хотя заметно усталые глаза горели. Видимо, опять какие-то дамские «секретики», о которых мне знать пока не полагалось. Или не полагалось вовсе.

— Товарищ военфельдшер! — я решил зайти с другой стороны и добавил в голос строгости. — Доложить по форме!

— Товарищ военврач третьего ранга! — голос её зазвенел. — В ходе рейда по тылам и закромам советских магазинов мною были обнаружены дефицитные товары народного потребления, включая деликатесные продукты, предметы верхней одежды, текстиль и нижнее бельё! Разрешите предъявить?

Вот же язва. Но глаза смеялись ещё сильнее, и это было удивительно: вроде бы, устала — вон, как тени под глазами залегли. Мальцев с Чарным, стоявшие за её спиной, переглянулись с неприкрытой му́кой и явным опасением.

Сама же героическая военфельдшер, начав доклад, сделала положенный строевой шаг вперёд и расправила плечи. И я опять, уже в который раз, сбился с мысли, потому что фокус моего внимания, так скажем, закономерно сместился. Она это заметила и была, кажется, произведённым эффектом довольна выше крыши.

— Не надо, — я решительным жестом рубанул воздух, изо всех сил стараясь не выходить из образа строгого командира. — Во-первых, холодно. Во-вторых, темно, и нет обзору никакого. В-третьих, может перейти в танец. А до свадьбы не положено!

Старый еврейский анекдот, где раввин рассказывал о своеобразных правилах и исключениях, всплыл в памяти сам собой. Мальцев — вот уж от кого не ожидал! — фыркнул и отвернулся, наглядно показав, что с этим примером устного народного творчества отлично знаком. Бровь Оксаны тем временем приняла неожиданный изгиб, который с равной вероятностью можно было бы назвать и гневным, и заинтригованным, и даже многообещающим. Вероятно, не сильно приличный анекдот был известен и ей.

— Да! — не удержалась она, и голос её сорвался с «военного» тона на почти девчоночий. — Осветительные приборы тоже обнаружила и добыла! Люстры, Вань, представляешь? И такие настенные, «бра» называется, тебе понравятся! Они как свечки, только лампочки!

— Хвалю! — прервал я доклад, улыбаясь. — Всем участникам операции объявляю благодарность!

— Служу Советскому Союзу! — вытянулись все трое, да так слаженно, будто полдня не склады Тамбовские дербанили, а исключительно одну эту фразу и репетировали.

А следом донеслись звуки двигателей, и в ворота заехали обе госпитальных полуторки. Одна развернулась, треща и перегазовывая, подавая кузов к левому крылу. Вторая с такими же душераздирающими звуками стала объезжать корпус, к складам.

— А это чего? — удивился я, заметив, как машут и улыбаются водители нашей троице добытчиков.

— Как чего? — вскинула тонкие брови Оксана. — Ты думал, я, как полёвка, набила нам квартиру дефицитным барахлом — и всё? Что за мещанство, Николин⁈

— И всё-таки? — понимания по-прежнему не было.

— Продукты, одеяла, бязь, миткаль на перевязочный материал. И ламп настольных охапку добыла — девки на постах все глаза себе попортили с керосинками этими. Керосину, кстати, тоже две бочки!

Она сияла, светилась, как бы не ярче тех самых настольных ламп. И я улыбался, глядя на неё, на мою Оксю.

Ночевали мы с Колей в нашей каморке под лестницей предпоследний раз. Завтра — переезд, от которого меня ненавязчиво освободили, напомнив мою же поговорку про «кто на что учился». А послезавтра — новоселье, и наше, и Чарных, невероятный для «четырёхсотого» праздник.