Товарищ военврач IV (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 15

— Но, полагаю, мы можем приступить? А где Иван Аркадьевич? — уточнил у Покровского дивврач.

Ванько, товарищ военврач первого ранга, вошёл в дверь, будто только этого вопроса и дожидался. В руках у него были бумаги, много. Но почти все из них он рассыпал, когда увидел Данайтиса в форме. Видимо, звание коллеги, направленного на помощь с двумя бригадами хирургов, было тайной и для него. Хотя, в документах раненых тоже много где оставались пустые поля. Не прочерки, не пометки «по данным медальона», а просто пустые графы, которые, судя по всему, планировали заполнить позже те самые «коллеги» из тех двух «бригад усиления». Ну и суматоха же, наверное, была там, в Воронеже при погрузке и потом, в дороге, раз никто из высокого начальства не успел озаботиться, что же это за врачей им прислали. И сколько же работы на самом деле выпало этому невысокому человеку с тонкими губами и усталыми глазами… А он ведь ещё мне потом помогал.

— Ну вот, теперь все в сборе. Приступим, коллеги, — видно было, что командовать ему было не привыкать.

Комиссия признала результаты работы «четырёхсотого» отличными. На моей памяти, на обеих из них, это было впервые. Но лица руководства, что генерала-майора, старавшегося больше молчать, хоть это и давалось ему с заметным трудом, что товарища Ванько, все сомнения исключали. Они были явно поражены. И если Андрей Игоревич вряд ли понимал больше четверти из сказанного, то Иван-то Аркадьевич точно знал всю терминологию. А Данайтис улыбался одними глазами каждый раз, когда в ответах начальник госпиталя со значением говорил о «всемерной помощи и оперативной поддержке партии и сотрудников государственной безопасности, без которых подобных результатов достичь было бы решительно невозможно». Поглядывая с намёком и уважением на портрет товарища Сталина.

— Чем вы, товарищ Николин, объясните свои показатели летальности? — насел было генерал на меня.

Видимо, на женщин орать ему претило, Покровский слишком часто упоминал о роли партии и Верховного, а Гена как раз изучал одну из историй вместе с дивврачом.

— Вероломным нападением врага на нашу советскую Родину, — не моргнув глазом, ответил я. Ну, какой вопрос — такой и ответ. — Войска противника применяют стрелковое оружие, артиллерию, танки и авиацию. Ранения всех типов, в том числе несовместимые с жизнью, мы фиксировали, обрабатывали и оперировали вчера. Все мои действия, как и любого из личного состава госпиталя, оформлены документально надлежащим образом.

Старая привычка говорить на казённом языке с дядями «под большими звёздами», если уж не повезло попасться им на глаза и под горячую руку, не подвела. А ещё очень помогли бумаги, что рассыпал при входе в кабинет военврач первого ранга. Белова с Костаковой не зря трудились — и статистика, и описания операций увлекли одинаково и хирурга, и организатора военного здравоохранения, они склонились над ними, тыча пальцами и обсуждая крайне возбуждённо, пока товарищ генерал-майор, явно остро чувствуя себя не в своей тарелке, освобождал тарелку с конфетами и посуду с коньяком. А потом и кабинет Покровского освободил, отправившись, наверное, с ревизией на кухню.

Ильину, Губермана и Гранина отпустили раньше — работа не стояла, шла своим чередом, раненым, как это всегда бывало, было плевать на все на свете комиссии. Оксана задержалась — они вспомнили с Данайтисом общих знакомых с Финской, даже того самого старого фельдшера Ивана Арнольдовича Белякова, от которого дивврач передал нам с ней пламенный революционный привет. У нас даже на душе потеплело — жив, старик, работает в той же поездной бригаде. Владислав Осипович вспомнил, что начальник эшелона с кем-то из его команды просил передать письмецо и для меня, и от этого тоже стало приятно — товарищ майор, Пётр Григорьевич Панасенко, которого мы тогда порадовали известием о внуке, тоже был жив и здоров. Словом, дальше заседание комиссии уже больше походило на семейные или дружеские посиделки, даже несмотря на то, что часть заседателей была в таких высоких званиях. Покровский вообще с трудом удерживал лицо — так оно хотело вытянуться, когда Данайтис начал хохотать над привычными нам, и, как оказалось, ему, поговорками Оксаны Палны.

А когда начали расходиться, а по коридорам госпиталя стали гулять ароматы близкого обеда, Владислав Осипович, взяв меня под руку, сказал:

— А проводите-ка меня, Иван Николаевич, в комнату, где вы проживаете. Хочется, так сказать, лично оценить условия быта молодых врачей.

Только вот глаза его давали понять, что до условий и до быта, как и до всех остальных молодых врачей, ему не было никакого дела.

— Разумеется, пойдёмте, — указал я рукой.

Каморка под лестницей его удивила.

— А что, шкафы закончились? — спросил он, понимая брови, когда я открыл дверь в свою узкую келью.

— А я в быту неприхотлив, — улыбнулся я в ответ на немудрёную шутку дивврача.

— И сколько вас тут проживает? Двое? С супругой? — он осмотрел небогатый, мягко говоря, интерьер.

— Нет, тут мы проживаем с сержантом Чарным, который руководит санитарной службой госпиталя. Но только до воскресенья — им с молодой женой комнату выделили в общежитии, — пояснил я. И, удивив себя самого, продолжил, — А мы с Оксаной Павловной пока не успели расписаться.

— Ого… — кажется, он тоже удивился, и больше своей реакции, чем моему откровению. — Товарищ военфельдшер решилась-таки?

Я уселся на свою койку, зажигая керосинку, а он опустился на Колину. В неровном свете огня лицо его казалось подрагивающим.

— Тогда, на Финской, многие командиры были бы счастливы назвать её женой. Некоторых я знавал лично, хорошие бойцы… были… Но Оксана никогда и ни с кем… — он замолчал, будто подбирая слова. — Она работала и воевала так, будто спасение раненых и уничтожение врага было единственным смыслом её жизни. Отрешённо, самозабвенно. И на ухаживания не реагировала никак.

Он говорил тихо, размеренно. Пощёлкивал фитиль керосинки. Я молчал.

— Там потом какой-то из не дождавшихся её благосклонности слух распустил, что, мол, все, кто к Оксе клинья подбивать станет, двух боёв не переживут. Говорили, так оно и выходило.

— Мы вышли из окружения на том берегу Днепра. Наш ПМП раскатали артиллерией и танками. Мы с Тимофеевым, которого вы осматривали утром, вытащили их с Лидой, женой сержанта Чарного, из леса, в котором фашистов было больше, кажется, чем деревьев, — я смотрел на плясавшее в стеклянной колбе пламя. Молчал теперь он. — Потом три сотни вёрст по захваченной врагом земле Украины. Лесами, болотами, и так, через деревни, прямо через отряды фашистов. Потом переправа через ночной Днепр под огнём. Туман, как молоко…

Видимо, то, как разгоралось отражение пламени в моих глазах, давало понять дивизионному врачу, что молодой хирург, живший под лестницей, говорил правду. И что он, этот странный парень с невозможными навыками, очень редко с кем той правдой делился. Данайтис склонился ближе, уперев локти в колени, крепко сжав кисть правой руки левой. Молча.

— Мы теряли боевых товарищей, друзей. Много. Мы слишком часто ходили под смертью. Мы только под ней одной и ходили, кажется. Наверное, поэтому она решила наплевать на все слухи и сплетни прошлой войны. А я сроду не обращал внимания на то, что говорят другие. До той поры, пока те разговоры, те сплетни не начинали мешать жить тем, кого я…

На дрожавший огонёк керосинки в тёмном чулане смотрели два хирурга. Чувствуя, наверное, то же самое, как вчера, там, в палатке, брезентовый пол которой был залит кровью так, что приходилось сгонять её досками, поставленными на ребро. Тогда, когда мы могли позволить себе посмотреть под гудевшие ноги, чтобы переступить через доску. Тогда, когда перед нами на несколько секунд менялись страшные картинки на столах, сменяясь на другие, ещё более страшнее. Там, стоя спиной к спине, наверное, и зародилось из профессиональной солидарности какое-то необъяснимое понимание друг друга.