Маньчжурский гамбит 7 (СИ) - Барчук Павел - Страница 8

— Коваль, — пояснил Селиванов с видом человека, который лично изобрёл эту профессию. — Не кузнец, а именно коваль, ваше сиятельство, тут разница есть. Кузнец в кузне сидит, к нему коня вести надо. А коваль по дворам ездит со своим инструментом. У него и наковальня переносная, и горн, и подковы в ящике, разных размеров. На извозчичьих дворах да при частях завсегда так делают.

— Разумно,— согласился я.

Мне, если честно, было вообще до фонаря — коваль, шмоваль, хоть сам черт. Главное, что дело делается.

— А то, поддакнул управляющий, — Ефим Данилыч мне ещё утром растолковал, что тридцать пять голов через полгорода гнать — дурь несусветная. Мороз, дорога мёрзлая. У которой лошади подкова слабо держится, та на такой дороге ногу и загубит. Проще, говорит, мастера привезти.

Селиванов покосился на меня и добавил осторожно:

— По деньгам, конечно, дороже вышло. Он же за выезд отдельно берёт.

— Да чёрт с ними, с этими деньгами. Ты скажи, сколько ему возиться?

— Дня три, ваше сиятельство. Он сказал, на одну лошадь полчаса, а ежели копыто запущено, то и час. Сперва старую подкову снимает, потом рог лишний срезает, ровняет. Потом подкову подгоняет на горячую, по копыту прямо. Потом ухналями прибивает. Это гвозди такие особые, их наискось бьют, чтоб наружу вышли, а концы откусывают и заклёпывают.

Я посмотрел на Селиванова с некоторым удивлением.

Ещё вчера мой управляющий про лошадей знал ровно то, что они едят овёс и возят телегу. А сегодня он уже читает мне лекцию по ковочному делу, причём с явным удовольствием.

— Откуда познания, Пётр Иванович?

— Дык рядом постоял, — скромно ответил он. — Интересно же. Я ему и подручных дал, двоих, лошадей держать. Своих дал, не казаков. Пущай учатся, в хозяйстве всякое умение сгодится.

— А сам-то он кто? Кузнец, имею в виду, — на всякий случай уточнил я. — Надёжный человек?

— Мокеев его присоветовал, ваше сиятельство, они с ним где-то пересекались. Мужик как мужик, русский, семейный… — Селиванов осекся, замялся, сообразив, к чему я клоню. — Вы про то, что он три дня по двору ходить будет да глаза по сторонам таращить?

— Именно.

— Понял. Скажу Владимиру Николаевичу, чтоб следили.

Вот за это я Петра и ценю. Ему не надо объяснять дважды. Иногда достаточно вообще ничего не объяснять.

Управляющий снова перевернул страницу.

— Следующее. Осмотр Сергей Петрович закончил. Двоих в палату уложил, тех, что на розвальнях приехали. Ещё троих смотрел долго, но сказал, отлежатся. Остальные, говорит, здоровы, только запущены. Шэнь казакам какой-то дряни от вшей наварил, два часа всех мазали. Ох и ругань стояла…

Тут управляющий не выдержал и хихикнул.

— Они, Павел Александрович, сперва не давались. Кричали, мол, у русского казака вшей отродясь не бывало. А Ефим Данилыч подошёл, посмотрел одного и говорит: у казака не бывало, а у тебя, скотина такая, есть. Ну-ка мажь голову, сволочь неблагодарная. Тебя тут отмывают, рожу в порядок приводят, а ты кочевряжешься. Ну и всё, разом присмирели.

Я хмыкнул. Никифоров, похоже, вольётся в нашу общину как родной. Надо обсудить с Корфом, какую должность ему дадим. То, что он казаками теперь командует, это понятно. Но в рамках артели тоже надо какой-то статус обозначить.

— Так, с этим понятно. По еде что? Кормили семёновцев?

— Кормили. — Селиванов вздохнул, но на этот раз вздох был не про деньги, а про что-то другое. — Ох, ваше сиятельство… Как же они намаялись. Я такого сроду не видал. Арина им щи вынесла, а они сидят и не едят. Арина уж заволновалась, думала, что невкусно приготовила. Так они объяснили. Говорят, боимся, вдруг сегодня еда есть, а завтра опять не станет. Мы досыта наедимся, тело обрадуется. Оно же какое, к хорошему быстро привыкает. Потому дурить начнёт.

— Ничего, Пётр, привыкнут к нормальной жизни. Завтра договор подпишем…

Я осёкся, потому что вспомнил главное. Когда написал письмо для Соломона и велел Еремею отвезти, забыл список людей приложить. Главное, уряднику приказ отдал — составить поимённый перечень всего отряда,— и тут же из головы про это вылетело. Видимо, от усталости и недосыпа туго соображал.

— Что такое, ваше сиятельство? — сразу же сделал стойку Пётр.

— Забыл Ерёме к письму для Соломона список казаков приложить, — ответил с досадой.

— А, так вы за это… — облегчённо выдохнул Селиванов. — Не волнуйтесь, Павел Александрович, всё сделали. Еремей уже собирался со двора выезжать, его Тимофей остановил. Вахмистр наш про поручение для Ерёмы слышал, сразу сообразил, что для этих бумаг договорных нужно знать, на кого они составляются. Придержал возницу на полчаса, Никифоров как раз список и подготовил.

Я в сотый раз похвалил Селиванова за исполнительность, особенно в тех вопросах, которые сам упустил, и велел ему продолжать в том же духе. Затем отправился в медчасть.

До встречи с Ковальским оставалось два часа с небольшим. В семь вечера я должен быть в «Виктории». Значит, выезжать в шесть, чтобы с запасом.

До этого мне предстояло сделать одну неприятную вещь. Сообщить Манью о субботнем приёме, куда мы приглашены вдвоём.

Искать девицу отправился в мастерскую Шэня. Она скорее всего там.

Мои предположения оказались верны. Китаянка и правда нашлась в мастерской, в компании травника. Шэнь сидел на низком табурете и что-то методично толок в ступке, Манью замерла у стола. Она аккуратно, стараясь не делать лишних движений, разливала по склянкам густую бурую дрянь.

— Не помешаю? — поинтересовался я вежливо с порога.

— Помешаете, — отозвалась девчонка, не отрываясь от своего занятия. — Но вы всё равно войдёте, зачем спрашивать.

Я усмехнулся, покачал головой. Несколько дней не виделся с китаянкой, успел забыть, какой у неё отвратительный характер.

— Манью, а можно тебя на пару слов?

Она поставила склянку, вытерла руки о фартук и молча пошла к дверям. Мне оставалось только сдвинуться в сторону, чтобы уступить ей дорогу.

В коридоре медчасти было прохладно после жары мастерской и заметно тише. Только за дальней перегородкой стучали молотками — там доделывали третью каморку.

Китаянка привалилась плечом к стене, посмотрела мне в глаза.

— Слушаю, князь.

— Очень хорошо, что слушаешь, только позволь сначала спросить. Я тебя три дня не видел. Ты от меня прячешься или у тебя опять какие-то тайные дела?

Она глянула на меня примерно так, как смотрят на человека, который вошёл в горящий дом и спросил, почему тут дымно.

— Прячусь, князь. Разумеется. Третьи сутки прячусь, потому что мне больше нечем заняться. — Девчонка сложила руки на груди. — А про то, что после Тимофея Ильича у нас не осталось ни мази, ни настойки, ни порошка, вы, конечно, не знали.

— Не знал, — честно признался я.

— Все запасы потратили. Дед заготовки делал, чтобы на зиму хватило, так ничего не осталось. Кровоостанавливающего — нет. Обезболивающего — нет. От нагноения — нет. Оно само из воздуха обратно не появится. Эти три дня, которые вы меня потеряли, я помогала деду готовить новые запасы. Ну и потом… — девчонка усмехнулась, — мне кажется, если бы хотели встретиться, это непременно случилось бы. Я вам так же могу задать вопрос: князь, а куда вы пропали на три дня?

Пожалуй, тут с китаянкой не поспоришь. Она права. Если бы хотел её увидеть, увидел бы. Просто сам был занят так, что мама не горюй.

— И сколько вам ещё этим заниматься?

Постарался, чтобы голос не звучал виновато. Потому как слабенький укол совести всё же почувствовал.

— Думали, за пару дней управимся. — Она кивнула в сторону двери, за которой стучали молотки. — А теперь вы привезли пятьдесят два человека. А значит, те запасы, которые мы планировали сделать, надо умножить раз в десять. Так что вашими усилиями, князь, раньше недели не управимся. Если вы, конечно, ещё полсотни казаков не притащите.

— Постараюсь воздержаться.

Манью фыркнула. Не зло, а как-то устало.

Я помолчал пару секунд, потом перешёл к тому, ради чего, собственно говоря, и явился.