Семья для брошенки. Вторая жизнь с нуля (СИ) - Касам Таисия - Страница 1

Сначала была только боль.

Острая, обжигающая - будто кто-то с размаху вонзил раскаленный клинок в левую скулу. Голова резко мотнулась в сторону, щека вспыхнула огнем, а в ушах протяжно зазвенело. На губах осел знакомый солоновато-металлический привкус крови.

А следом - ослепляющая вспышка памяти.

Свет фар, бьющий прямо в лицо. Отчаянный визг шин по мокрому асфальту. Едкий запах паленой резины. Руль, вырывающийся из мокрых ладоней, и педаль тормоза, бесполезно провалившаяся в самый пол. Сокрушительный удар. Скрежет сминаемого металла, взрыв лобового стекла, тиски, сдавившие грудную клетку так, что треснули ребра. Боль была такой невыносимой, что мир захлестнуло черно-багровой пеленой.

И слепая пустота, сквозь которую медленно пробился чужой звук - сухой треск живого пламени.

Я с трудом приоткрыла веки.

Каменный пол подо мной обжигал ледяным холодом. Ворс ковра пах вековой пылью, сыростью и старым деревом.

Зрение фокусировалось медленно, картинка плыла: монументальный камин, потемневшие гобелены на стенах, тусклые свечи в тяжелых бронзовых подсвечниках. Вокруг всё было чужим. И тело - тоже чужое. Тонкие, хрупкие запястья, мертвенно-бледная кожа, длинные аристократичные пальцы с аккуратным бледно-розовым лаком на ногтях. Не мои руки. Совершенно не мои.

Превозмогая головокружение, я медленно поднялась на колени и жадно глотнула воздух. Легкие расправились. Грудь больше не была сплющена рулевой колонкой, а страшная боль от автокатастрофы исчезла. Но левая щека горела живым огнем, и с подбородка на ковер мерно капала кровь - тяжелые темные капли мгновенно впитывались в плотный ворс. Я провела кончиком языка по разбитой губе и заставила себя дышать глубже. Вдох - выдох. Ровно.

- Черт... Что здесь происходит? - едва слышно прошипела я, поднимая взгляд.

Надо мной возвышался мужчина.

Высокий, пугающе широкоплечий. Длинные платиновые волосы перехвачены на затылке в небрежный низкий хвост. Глаза - расплавленное золото с хищными вертикальными зрачками. На острых скулах мерцала тонкая золотистая чешуя, переливаясь в отблесках камина. Он тяжело дышал, ноздри хищно раздувались, а воздух вокруг него был пропитан запахом гари, серы и чего-то пряного, дикого.

- Ты правда наивно полагала, что я не узнаю? - прорычал он. Голос вибрировал низкой, звериной угрозой. - Думала, я не почую смрад чужого самца на твоей коже?!

Его пальцы - обжигающе горячие, с костяшками, затянутыми жесткой чешуей, - сомкнулись на моем горле и рывком вздернули вверх. Через секунду меня прижало лопатками к ледяному мрамору стены. Кислород снова иссяк.

Мужчина наклонился настолько близко, что его горячее, злое дыхание обожгло мою разбитую щеку.

- Молчишь? - прошипел он в самые губы. - Уверена, что твое высокомерное молчание тебя спасет? Ты уже давно мне не жена, Элира. Ты - моя главная ошибка. Семь проклятых лет разочарования.

Я не дергалась. Не пыталась отбиваться или царапать его пальцы. Я просто смотрела прямо в его золотые звериные зрачки - холодно, прямо, без малейшей тени паники или раскаяния. После жестких корпоративных баталий и внезапной встречи со смертью этот разъяренный дракон не вызывал во мне трепета.

- Ты даже не плачешь, - прорычал он, и в его ярости на миг проступило искреннее изумление. - Раньше ты хотя бы давилась слезами. А теперь... пустота. Будто внутри тебя выжгли всё дотла.

Его хватка внезапно разжалась. Не удержавшись на ногах, я осела на колени, судорожно хватая ртом воздух. Сухой кашель раздирал саднившую гортань.

Дрейк смотрел на меня сверху вниз - брезгливо, с глубоким, въевшимся раздражением.

- Завтра на рассвете тебя уберут из столицы. Карета отвезет тебя в старое имение в Ольцеге. Я больше не намерен терпеть твое присутствие в моем доме, - бросил он равнодушно, словно отдавал распоряжение о списании испорченного имущества. - Там такие же бракованные пустышки, как ты, доживают остаток своих никчемных жизней.

Он резко развернулся. Тяжелые шаги гулко разнеслись по залу. Массивная дверь с грохотом захлопнулась - от воздушной волны пламя в камине метнулось в сторону, а пара свечей на столе зачадила и погасла.

Я осталась одна на полу.

Глухой стук его сапог давно затих в анфиладе коридоров, а я всё так же сидела, привалившись спиной к холодному каменному выступу. Огонь лениво потрескивал за решеткой, но тепла не давал - лишь отбрасывал тревожные багровые тени на потускневшие гобелены и старинную бронзу.

Разбитая щека пульсировала в такт бешеному ритму сердца. Горло жгло, словно по нему прошлись наждаком, а кровь на губе уже запеклась плотной шершавой коркой.

Слез не было. Я сидела и размеренно дышала - так, как привыкла делать после сложнейших многомиллионных сделок, когда адреналиновый шквал спадал, а нервная система грозила дать сбой. Разница была лишь в одном: это тело принадлежало не мне. И адреналин бурлил в крови не после совещания директоров, а потому, что секунду назад меня едва не придушил рогатый аристократ в чужом, незнакомом мире.

Минуты текли медленно. Десять. Двадцать. Здесь время казалось густым и вязким, точно патока.

Вдруг в тишине раздался осторожный скрип дверных петель.

Я не вздрогнула. Лишь медленно повернула голову к выходу.

Глава 2.

В дверном проеме замерла женщина лет тридцати. Невысокая, худощавая, в строгом темно-сером платье с белым накрахмаленным фартуком. Волосы были стянуты в тугой узел на затылке, а на лице застыла неподдельная тревога, которую она тщетно пыталась скрыть.

Она увидела меня на полу, заметила кровь на подбородке, разбитую губу, багровые следы пальцев на тонкой шее - и оцепенела.

- Госпожа… - голос ее сорвался на сиплый шепот. - Богиня милосердная…

В тот же миг в моей голове ослепительно полыхнуло - коротко, резко, словно удар молнии во тьме. Чужая память хлынула в сознание:

…Девятнадцатилетняя девушка в подвенечном платье из тяжелого белого шелка с серебряной вышивкой стоит на парадных ступенях колоссального особняка. Ветер безжалостно треплет полупрозрачную фату. Рядом - та же женщина, только моложе, с блестящими от невыплаканных слез глазами. Она судорожно сжимает девичью ладонь - крепко, до боли, совсем как в детстве, когда маленькая Элира прибегала к ней среди ночи в ужасе перед грозой.

Дрейк - еще молодой, без нынешней ледяной жестокости во взгляде - властно протягивает руку:

- Поехали, Элира. Теперь ты принадлежишь мне.

Служанка отпускает пальцы госпожи с мучительной неохотой:

- Я всегда буду рядом с вами, миледи, - шепчет она одними губами.

Девушка коротко кивает и вымученно улыбается сквозь слезы.

Тяжелая карета трогается. Женщина остается на ступенях одна - маленькая серая фигурка, которая вскоре растворяется за поворотом длинной аллеи…

Видение погасло так же внезапно, как и вспыхнуло, оставив после себя теплое, горькое, щемящее послевкусие.

Я подняла глаза на вошедшую. Теперь я знала ее имя.

Мила.

Она была рядом с хозяйкой этого тела с самого детства. Горничная, няня, единственный живой человек во всем мире, который никогда не смотрел на Элиру с укором или презрением. Единственная, кто искренне оплакивал ее участь, когда девушку отдавали драконьему роду.

Мила бросилась ко мне и осторожно подхватила под локоть. Ее руки были теплыми, сухими и удивительно знакомыми - будто она проделывала это сотни раз: поднимала девочку после падений в саду, утирала слезы по ночам, бережно усаживала на постель после светских приемов, с которых Элира неизменно возвращалась со скрытыми под платьем синяками.

- Вставайте, миледи, - торопливо зашептала она; голос дрожал, но пальцы держали крепко. - Нельзя здесь оставаться. Пол ледяной, вы простудитесь.

Я не сопротивлялась и позволила ей помочь мне подняться. Ноги предательски подкашивались - тело Элиры было истощено и слабо, точно после затяжной изнурительной болезни. Но спину я заставила себя держать прямо. Не ради гордости - просто знала: если упаду снова, подняться уже не хватит сил.