Час волка (ЛП) - Несбё Ю - Страница 2

Цель — попытаться залезть в голову убийцы. Пройти по следам того времени — 2016 года. Это для книги. Я уже начал над ней работать. Рабочее название — «Миннеаполисский мститель». Думаю, у издателей будет свое мнение на этот счет, хотя они, возможно, не сразу поймут, как именно ее продвигать. True crime — сейчас самый ходовой жанр на книжном рынке.[3] Люди просто не могут насытиться историями о кровавых и желательно зрелищных убийствах. Тут вам и атмосфера тайны, и неожиданные повороты сюжета, и злодеи с героями по обе стороны закона, и, если повезет, неоднозначная развязка, оставляющая простор для разнообразных теорий заговора. В моей книге будет все из этого списка, кроме последнего. Все ответы уже известны, в виновности сомнений нет. Остается лишь попытаться понять, как и почему всё произошло именно так. А для этого мне нужно проникнуть в голову не только убийцы, но и всех участников этой истории. Использовать все, что мне уже известно, добавить немного собственного воображения и взглянуть на мир, на места событий и на все случившееся их глазами. Отыскать человеческое среди бесчеловечного. Заставить читателя — и самого себя — задаться вопросом: а мог бы на его месте оказаться я?

На эти полевые исследования я отвел себе восемь дней, так что времени у меня в обрез. Пора приступать. А это значит, что начать нужно с человека, который стоял там же, где сейчас стою я, тоже на рассвете, тем самым утром шесть лет назад.

Я закрываю глаза и вижу, как из земли вырастают высотки, закрывая собой небо. Вон там, на шестом этаже, открыто окно. Я взлетаю туда. Прямо сейчас я — это он. Я смотрю наружу. Мне видно все вокруг. Высота дает обзор.

Перекрестие, октябрь 2016 года

Высота давала перспективу. Какое-то время я мог оставаться бесстрастным наблюдателем — или хотя бы притворяться им. Выносить то, что мне казалось объективным суждением об обществе, людях и их жизни там, внизу. С семи часов утра я сидел у этого окна на шестом этаже, глядя на копошащийся муравейник. На людей, выходящих из подъездов в квартале социального жилья Джордана. Был вторник. Одиннадцать минут девятого. Я видел машины, отъезжающие от обочин и с парковок за высотками. Белый дым из выхлопных труб. Желтые школьные автобусы, забирающие детей, — с решетками на окнах, похожие на передвижные тюрьмы, своего рода прелюдия к той жизни, которая ждала их впереди. Другие автобусы развозили людей на работу. Кого-то на заводы, большинство же — в сферу обслуживания, на самый низкий уровень. Но здесь, в кварталах социального жилья, хватало и тех, кому не нужно было ни в школу, ни на работу, и многие из них все еще валялись в постели. Кто-то лежал, уставившись в потолок, растеряв последние остатки надежды, которая появилась восемь лет назад с приходом первого чернокожего президента страны — того самого, который через три месяца покинет Белый дом, погрузив свои пожитки в фургон для переезда. Вот они и лежали там, пытаясь найти ответ на вопрос, который никогда не исчезал по-настоящему: «Зачем? Зачем вообще вставать?»

Один из тех, кто нашел причину, как раз показался в дверях. Интересной особенностью домов в Джордане было то, что входные двери открывались внутрь, а не наружу. Люди поговаривали, будто так их сложнее взломать, поскольку дверная щель защищена косяком, а в Джордане у тебя куда больше риска погибнуть при взломе, чем сгореть заживо при пожаре в собственной квартире, хотя по статистике поджоги здесь случались чаще, чем где-либо еще в Миннеаполисе.

Тринадцать минут девятого. Бледное осеннее солнце с трудом пробивалось сквозь утреннюю дымку. Я прильнул к прицелу и отрегулировал перекрестие, пока оно не сфокусировалось на двери третьего корпуса. Вчера он вышел из этой двери ровно в 08:16. Вчера был понедельник, сегодня — вторник; люди — рабы привычек, и не было причин полагать, что сегодня он не отправится на работу примерно в то же время. И все же я сидел здесь с семи утра. В конце концов, он работал на себя, так что по понедельникам, возможно, позволял себе поспать подольше, а во все остальные будние дни уходил из дома раньше.

Я потер ладони. Ночью были заморозки, и между шторами задувал холодный ветер. Я прикрепил их скотчем к стеклу, чтобы они не колыхались и не мешали целиться. Я видел, как торговцы занимали свои места на углах улиц, видел первые сделки. Большинство покупателей были чернокожими, попадались латиноамериканцы, но иногда подъезжали и машины, из окон которых высовывались белые руки. Пятнадцать минут девятого. Я вдохнул едкий запах жареного масла, чеснока и сигаретного дыма. Я вымыл эту однушку в последний раз, но вонь от старых обоев никуда не делась. Она останется здесь, даже когда эту высотку скоро сровняют с землей.

Шестнадцать минут девятого. Бедра начали затекать. Я снова опустился на пятки, чтобы дать им передышку. Поза была далеко не идеальной. Я стоял коленями на диване, который подтащил к окну. Ствол упер в спинку стула. Дистанция — триста тридцать ярдов. Немного дальше, чем хотелось бы, особенно при таких порывах ветра. Лучше всего было бы сделать один выстрел в голову и покончить с этим. Но это слишком рискованно, я мог промахнуться и испортить все дело. Так что план состоял в том, чтобы сначала выстрелить в грудь, свалить его с ног, затем перезарядить и добить контрольным выстрелом. Оружием была винтовка М24. Я купил ее шесть дней назад за тысячу девятьсот долларов. Разумеется, не в оружейном магазине — я взял ее у местного дельца, который пользовался услугами подставных лиц, в основном торчков без судимостей, которым срочно нужны были деньги. Делец отправлял их в какой-нибудь «сговорчивый» оружейный магазин, где хозяин не задавал лишних вопросов, хотя вся эта затея за версту разила подставными покупателями. Тот просто сверял данные в заявлении с реестром и спокойно продавал два десятка потенциальных орудий убийства наркоману, который не отличит дуло от приклада. Делец платил торчку от силы долларов двадцать за каждую единицу, а затем перепродавал в полтора раза дороже магазинной цены. Звали его Данте — жирный, напыщенный, как павлин, тип. Он родился и вырос в сельской глуши под Миннеаполисом, но одевался как итальянец, ел итальянскую еду и разговаривал с фальшивым итальянским акцентом. И, разумеется, обжуливал клиентов по-итальянски в своем деле, которое вел в гараже всего в двух кварталах отсюда. Все его клиенты были с уголовным прошлым. Не мелкие сошки, которые посылали своих подружек в магазин или сами совались туда с поддельными документами, а люди, готовые переплатить за профессиональный подход. Платить с твердой уверенностью в том, что если они обронят пушку на месте преступления, у полиции не будет ни единого шанса отследить её происхождение и выйти на них.

О весе и здоровье Данте мало заботился, но с лихвой компенсировал это тщательным уходом за внешностью. Волосы и борода у него выглядели так, словно их ровняли маникюрными ножницами, а одежда всегда была подобрана в тон. И еще он обожал золото. Золото в бровях, золото в ушах, золото на шее. И — главное — золото в зубах.

Эти самые золотые зубы — первое, что я заметил в тот день, когда пришел к нему в гараж. Они влажно блеснули мне навстречу, когда он сказал, что надеется, будто я еду на оленью охоту и пушка, которую он мне продает, не всплывет на месте какого-нибудь преступления. Ведь именно эту винтовку он купил сам, без всяких подставных лиц.

— Я просто к слову, можешь мне ничего не рассказывать, амиго.

Мог бы и не говорить этого, ведь с тех пор, как я вошел в гараж, я не проронил ни слова. Да и что я мог сказать? Что охотиться я собираюсь именно на него? Что он стоит здесь и продает мне то самое оружие, из которого его и убьют? В тот момент он был один, но я все равно поостерегся снимать солнцезащитные очки или откидывать назад капюшон худи. Я просто кивнул, указал на то, что мне нужно — винтовку и две ручные гранаты, — отсчитал деньги, а когда он достал чехол, прилагавшийся к винтовке, я сам завернул её в пупырчатую плёнку и положил рядом с оптическим прицелом и двумя гранатами. Он уставился на мои руки. Смотрел на них не отрываясь. Возможно, заметил пентаграмму на моем запястье. Возможно, рассказал об этом кому-то еще. Неважно. Как неважно и то прощание, которое он бросил мне вслед с акцентом, который сам наверняка считал сносным испанским: «Hasta la vista». «До встречи».