Дневник мертвых бывших - Шиммерман Эмма - Страница 7

– Она не должна выбирать: она может любить их обоих, – шучу я.

Клэр лишь бросает на меня сердитый взгляд. Я провожу пальцем по ее комоду.

– Ну, я действительно люблю магические миры, которые заставляют меня забыть об этом мире, – бормочу я себе под нос.

– Только подумай, в это же время в следующем году ты сама, возможно, опубликуешь нечто подобное. – Она поднимает книгу. – Бестселлер по версии «Нью-Йорк таймс», это будешь ты, Слоан.

Я не могу не улыбнуться, когда она говорит это. Мы с Клэр вместе воображали фантастические миры с тех пор, как она научилась говорить. Мы говорим о персонажах, словно бы они были нашими знакомыми. Мы любим, когда они любят, и мы плачем, когда они плачут. Мы так глубоко ощущаем слова на бумаге, что они с тем же успехом могли бы быть запечатлены на нашей коже, словно тату.

– Я уж точно попытаюсь, – говорю я.

Я так и сделаю, ради нее.

– Нервничаешь? – спрашивает Адриенна, когда мы стоим в цепочке встречающих в похоронном бюро.

– Ага, немножко, – отвечаю я, от нервов уже искусав внутреннюю часть щеки.

– Не стоит, это всего лишь Джон и Лиза.

Родители Джоны. Ее тон действует мне на нервы. «Я знаю, я знаю их лучше, чем ты», – хочу сказать я.

Когда его мать видит меня, у нее на глаза наворачиваются свежие слезы.

– Слоан? – шепчет она, словно бы не может поверить, что я действительно стою перед ней. Я киваю, когда подхожу, чтобы обнять ее. – Спасибо, что пришла. Он действительно тебя любил.

Я уверена, что в течение какого-то времени так и было. Но только таким образом, каким могут любить друг друга два ученика средней школы: слепо. Когда кажется логичным встречаться, потому что он квотербек, а ты чирлидерша. Любил бы Джона меня сейчас? Вероятно, нет.

– Сожалею о вашей утрате, – говорю я.

Затем я обнимаю его отца и выражаю свои соболезнования. Он рассеянно кивает, отчего я задаюсь вопросом, не отгораживается ли он от всего этого. Ни одно лицо в этой цепочке людей не имеет значения, потому что ни одно из них не принадлежит Джоне.

С трясущимися руками я подхожу к гробу и смотрю вниз на его лицо. Он не сильно изменился за годы. Он выглядит так же, как тогда, когда я однажды нашла его спящим на диване после футбольной тренировки. Слезы, что я сдерживала, тихо скатываются одна за другой. Первый парень, которого я когда-либо любила, и первый парень, который когда-либо разбил мне сердце.

– Я давно простила тебя, – шепчу я.

Вернувшись в Пембрук, я не могу побороть слабое оцепенение. Я заявляюсь на свое единственное занятие в понедельник, так и не сняв пижаму, забираю учебный план для курса профессионального редактирования и возвращаюсь домой, чтобы валяться в постели. Мне звонят и Анника, и Дани, но я их игнорирую. Мне нужен еще один день, чтобы оплакать Джону. Я достаю свой дневник и снова прочитываю надгробную речь для него, смущаясь, когда я добираюсь до конца. Неправильно хранить эту речь, не сейчас, после того как я сказала ему, что простила его. Я бросаю дневник в свою школьную сумку и иду в машину. В Пембруке есть парк, в двух шагах от кампуса, с высокими холмами зеленой травы и протекающей через него рекой. С самого высокого холма видно весь кампус.

Я ложусь там на траву, глядя вверх на голубое небо. Если существуют небеса, там ли сейчас Джона? Парит ли его дух в облаках, глядя вниз на нас? Или же он бродит по земле? Лежит ли он со мной здесь прямо сейчас? Я протягиваю руку в сторону и провожу ею по траве. В киноверсии моей жизни камера снимает меня поворотом сверху вниз. В своих глазах я вижу там его, смотрящего на меня в ответ, и моя рука лежит у него на груди. Но когда сцена возвращается к полю зрения камеры, на траве лежу лишь одна я.

Когда я решаю, что время пришло, я вытаскиваю дневник и вырываю страницу Джоны. Я хватаю из сумки зажигалку и вытягиваю руки с обоими предметами перед собой. По взмаху моего большого пальца появляется маленькое пламя как раз под надгробной речью. Я приближаю их друг к другу, пока бумага не начинает чернеть над пламенем, загораясь и распространяя огонь по всей странице. Я держу ее за уголок, пока она полностью не превратится в пепел, который уносит ветром.

Я встаю рано, чувствуя себя легче, чем вчера, словно бы сожжение надгробной речи сняло с моего сердца невидимый груз. В этом семестре основная часть моих занятий приходится на вторник и четверг, и, даже хотя сейчас неделя раздачи учебных планов, я хочу сегодня произвести хорошее впечатление. Я стою в спальне перед зеркалом в полный рост, разглаживая бежевый блейзер.

«В этом году ты получишь высшую оценку по всем своим предметам. Ты не попадешь в неприятности. Ты не позволишь никаким парням тебя доконать. Ты напишешь свою первую книгу. Ради Клэр. Ради себя». – Я записываю это и приклеиваю заметку к зеркалу. Я где-то читала, что записывание своих целей помогает тебе в действительности достичь их. Я трижды повторяю цели, и под конец я почти верю в это.

Я встречаюсь с Анникой, чтобы выпить кофе, напротив здания английского факультета, в котором проходит большая часть наших занятий.

– Я все еще не могу поверить, что они не заставили тебя в этом году пересдать курс писательского мастерства первого уровня, – говорит она, хватая с прилавка свой кофе.

Рукав ее бежевого блейзера скользит вверх, и я не могу не заметить, что у нас почти одинаковая одежда. Она спросила меня, что я сегодня надену, и я прислала ей фото своей выложенной одежды. Не ожидая, что она напялит то же самое.

Я тоже хватаю свой кофе.

– Ты говоришь об этом так, будто жалеешь, что этого не произошло.

– Разумеется, нет. Я просто удивлена.

Она делает маленький глоток кофе, прежде чем добавить:

– Знаешь, я бы никогда не сдала этот предмет без тебя.

Мы прячемся под общим зонтиком, когда выходим наружу под дождь, и идем на наше первое занятие. Это была целая история, когда я пошла к декану и рассказала о своей интрижке с Майлзом Холландом. Они спорили о том, чтобы заставить меня пересдать его курс, из-за чего мне бы пришлось окончить колледж позже положенного срока. Другие профессора на кафедре прочитали мою работу, чтобы убедиться, что она была достаточно удовлетворительной, чтобы позволить мне учиться дальше. Другими словами, удостоверились, что я не зарабатывала оценки сексуальными услугами. Не то чтобы это вообще когда-либо входило в мои планы.

– Как думаешь, этот тип Реннер будет суровым? – спрашивает Анника, говоря о нашем семинарском профессоре на старшем курсе.

Мы обе изучаем английский как профильный предмет, а писательское мастерство – как второстепенный, и в течение трех лет мы вели своего рода дружеское соперничество.

– Если это так, полагаю, я могла бы просто переспать с ним? – шучу я, но она не смеется.

Наша группа состоит из тех же самых ребят, что были на курсе писательского мастерства первого уровня в прошлом году, может, с одним или двумя другими, кого я не узнаю. Я улыбаюсь и киваю кое-кому, пока мы входим гуськом. Лохлан Реннер – низкий и тучный мужчина в летах с седыми волосами и в бифокальных очках[2]. Он прокашливается, сидя за столом в передней части аудитории, и поправляет очки, когда готовится зачитать список имен в руках. Мы поднимаем руки, сигнализируя о своем присутствии, пока он отбарабанивает их. Когда он добирается до моего имени, то делает паузу, хорошенько меня разглядывая. Вероятно, чтобы убедиться, что да, я – та самая девочка, чью работу ему пришлось оценить, чтобы допустить меня на этот курс. Он продолжает дальше по списку.

– Это семинар для старших курсов, – говорит Реннер, пока пишет это черным маркером на доске. – Курс на два семестра. В ходе этого курса мы будем читать и анализировать книги, и вашим промежуточным и итоговым экзаменами будет рассказ, над которым вы будете работать и который сдадите в конце года. Я выберу лучший, чтобы отправить его на Бостонский конкурс рассказов. Вопросы?