Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 39

— Вадим Александрович, добрый вечер.

Он пошел рядом, вполголоса, глядя перед собой.

— Велено передать. Господин Ли просит вас завтра к семи часам. В том доме, где вы когда-то пили с ним чай.

— Понял. Буду.

Черепанов кивнул и ушел.

Я дошел до своей лестницы и остановился у нижней ступени. Наверху горело окно, за ним ужин и жена, а завтра в семь меня ждал разговор, ради которого гоняли через границу японского поручика.

* * *

Глава 16

Весь следующий день я отработал как положено: обход, перевязки и прочее. О вечере я себе думать запретил и почти преуспел. А в седьмом часу, отпросившись у самого себя пораньше, шел уже по Фуцзядяню, мимо лавок с красными вывесками, и браунинг в кармане сюртука весил больше обычного.

Войлочная дверь открылась туго, дохнув теплом и горелым маслом. Китаец у входа глянул на меня без выражения и повел вниз, за дощатую перегородку. Все было как в прошлые разы, вплоть до чайника на столе, и от этой одинаковости делалось не спокойнее, а наоборот.

Ли сидел один. Привстал, обозначил поклон, указал на табурет.

— Точны, доктор. Ценю.

— Служба приучила.

— Хорошо сказано. — Он налил чаю мне, потом себе.

Я взял пиалу и ждал. Не торопить же его.

— Недавно я задал вам вопрос, — начал он. — Готовы ли вы к серьезному делу. Вы ответили, что да. Я запомнил ваш ответ. Пришло время его проверить.

— Слушаю.

— В вашем госпитале лежит офицер. Заамурского округа, пограничной стражи. Фамилия — Мельников.

Он замолчал. Мельников, Сергей Ильич, ротмистр, лет тридцати пяти. Есть такой. Чистая хирургия, пулевое ранение плеча. Недели две назад Левицкий звал меня к нему — глянуть рану, не пойдет ли она по моей части. Рана оказалась приличная: сквозная, кость не тронута, отделяемого мало. По моей части там делать было нечего, и я так и сказал. Мельников был крепкий, насмешливый, с прямым взглядом. Такие запоминаются. Пулю он получил во время преследования хунхузов, о чем рассказывал.

— Да, — сказал я. — Видел. Меня звали его осмотреть.

— Очень хорошо. Скоро его вроде выпишут, — Ли отпил чаю, — этого не должно случиться. Он не должен выйти из вашего госпиталя живым.

Сказано это было абсолютно спокойно.

Я поставил пиалу, и внимательно посмотрел на него. Смысл услышанного был понятен, но в голове не укладывался.

— То есть как?

— Обыкновенно. Он должен умереть. В госпитале, до выписки. Времени у вас немного.

Вот так, подумал я, все и происходит. Без пафоса, без лишних слов, по-простому. Деловое предложение, замешанное на шантаже. Ну а чего ты хотел. Чтоб еще десять раз попросили сломать телефонную связь?

Каков выход из ситуации, пока что неясно. И есть ли он вообще.

— Позвольте, — я подался вперед. — Вы понимаете, что вы мне предлагаете?

— Конечно. Вы доктор, — Ли чуть развел ладони, — вы часто видите, как умирают в госпиталях. Одной смертью больше, одной меньше. Вам ли бояться чьей-то смерти? Как он должен умереть? Не знаю. Я не даю советов, я только прошу о результате. Думайте сами. Это то, что доступно доктору и недоступно прочим.

— За работу вы получите две тысячи, — сказал Ли. — По исполнении.

— Что он сделал? — спросил я. — Мельников?

— А вам что за дело?

— Хочется знать. Неужели это так сложно понять?

Ли посмотрел на меня долгим взглядом, прикидывая, положена ли мне такая роскошь, как объяснение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Этот человек погубил нескольких людей. За это он должен ответить. Большего вам знать не нужно, да и это уже лишнее.

Хунхузы, подумал я. Он говорил, как гонял их по сопкам, и как вешали пойманных вдоль полотна. Стало быть, месть.

— Хорошо, — сказал я. — Возьмусь. Но я сделаю, что смогу. А если не получится — значит, не получится. Выше головы я не прыгну.

— Условий здесь не ставят. Но я вас понял: вы человек осторожный и обещаете только то, что можете. Это правильно. Скажу одно. Будет лучше, если получится. Для всех будет лучше. Для вас — в особенности.

Он поднялся, легко, как всегда.

— Сообщать нам ничего не нужно. Когда все будет сделано, мы узнаем сами.

И ушел.

Я сидел над остывающим чаем с безразличным лицом, потому что смотреть на меня тут могли из любой щели. Мы узнаем сами. Это следовало запомнить. Значит, есть кому узнавать. В госпитале у них были глаза, и они будут смотреть, как умирает ротмистр Мельников.

Анна накрывала к ужину. Я снял шинель, потер руки с мороза и сообщил, что зверски голоден.

— Садись, — сказала Анна. — Каша с бараниной. Пелагея Фоминична заготовила, я доварила, так что хвалить будешь обеих.

Я похвалил обеих, съел полную тарелку и рассказал историю про то, как Гуров не принял требование на марлю из-за кляксы. Анна слушала, подперев щеку.

— Мне нужно отъехать, — сказал я, дожевав. — Ненадолго. По той службе.

— Сейчас? На ночь глядя?

— Дело не ждет до утра. Я быстро.

Она помолчала.

— Иди, — сказала она. — Я все понимаю. То есть я ничего не понимаю, но это у меня теперь и называется — понимать. Чайник оставлю на плите.

Я поцеловал ее и вышел. Внизу, у поленницы, постоял с минуту, глядя на темный двор и слушая улицу. Никого. За углом взял извозчика.

Ракитин открыл сам, посмотрел на мое лицо и молча посторонился.

Я сел и пересказал все, близко к слову, с паузами: Мельников, чистая хирургия, скоро выпишут, не должен выйти живым, думайте сами, две тысячи по исполнении, погубил нескольких людей, сообщать не нужно — узнаем сами. Ракитин слушал не перебивая и не двигаясь, только к концу медленно провел ладонью по столу, будто стирая с него что-то.

— Так, — сказал он, когда я замолчал. — Неужели к этому все вели? Ради этого все затевалось?

— Похоже?

— Похоже, да не совсем.

Он встал, прошелся до окна и обратно.

— Смотрите, что не сходится. Ради мести хунхузской родни таких денег и таких проверок не громоздят. Каяси гоняли через границу не затем, чтобы свести чьи-то счеты с ротмистром. Мельников — это, думаю, две вещи разом. Первая: услуга. Хунхузов они прикармливают, а прикормленным надо иногда платить, точнее, что-то разрешать. Вторая, главная: проба. Списки — бумага. Телефон — железка. А тут — человек. Они хотят знать, может ли их доктор через это переступить. Если может — его можно посылать на настоящее. Если нет — он им не нужен…

Он не договорил.

— Ладно. Это я вслух думаю.

— И что делать?

— Вот, — он сел напротив и продолжил.

— Это вопрос. Задача сложная, Вадим Александрович, скажу честно — таких у меня еще не было. Убить нельзя. Не убить нельзя. Значит, надо, чтобы он умер, не умирая, и чтобы в это поверили люди, у которых глаза в вашем госпитале. Как это сделать, я пока не знаю. Дайте мне ночь.

Он побарабанил пальцами.

— Завтра я приеду к вам в госпиталь. Открыто, среди дня, под предлогом следственных действий с японцем: дело о покушении не закрыто, допросы никого не удивят. Одна польза от японского убийцы — я теперь могу появляться у вас, когда захочу, и никто не поднимет бровь. Там, на месте, и поговорим.

Он потер переносицу.

— Сазонова придется посвящать. Что бы мы ни придумали, без главного врача такое не сделать. И боюсь, не только его. Мельников лежит у Левицкого, а лечащего врача из такого дела не выкинешь: смерть больного — его смерть, его подпись.

— А проверка? Ли сказал — узнаем сами.

— И правильно сказал, — Ракитин кивнул, — проверка будет непременно, даю гарантию. Кто-то придет посмотреть, действительно ли мертв Мельников. Кто — не знаю. Но знаю, кто не придет: не тот ваш китаец, который ночью хотел вас с перепугу зарезать в конторе. Тот — человек Тана, а человек Тана не может работать на всех сразу, тут у них строго. Пришлют кого-то от Чжао. И вот к этому визиту надо готовиться серьезнее всего.