Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 35

Спорить я не стал. Права, что тут скажешь!

Оружейный магазин я приметил давно: витрина с охотничьими ружьями, над дверью жестяной глухарь, побитый ржавчиной.

…Я открыл дверь. Внутри пахло ружейным маслом и кожей. По стенам в шкафах стояли ружья, под стеклом прилавка лежали револьверы и пистолеты, от дешевых бульдогов до вороненых наганов. Приказчик, аккуратный человек лет тридцати пяти с расчесанным на прямой пробор волосом, оценил нас взглядом.

— Чем могу служить?

— Дамский карманный пистолет. Небольшой, надежный, для самозащиты.

— Извольте.

Он выложил на сукно плоский пистолет с эбонитовой рукоятью.

— Браунинг номер первый, семь шестьдесят пять. Самая ходовая вещь. Такой берут все: и дамы, и офицеры, и господа коммерсанты. Осечек не знает.

— Все, — тихонько повторила Анна. Она подержала браунинг на здоровой ладони, положила обратно и наклонилась над стеклом. — А что у вас берут не все?

Приказчик посмотрел на нее внимательнее, чем в первый раз, и, кажется, что-то понял, потому что полез не под прилавок, а в шкаф за спиной.

— Есть вещь для любителей, — сказал он с оттенком гордости. — Германская, системы Бергмана, называется «Симплекс». Обратите внимание: магазин помещен не в рукояти, как у браунинга, а впереди, перед спусковой скобой, наподобие маузера. Рукоять оттого свободна и выгнута, изволите видеть, наподобие набалдашника трости. Ложится в ладонь, как влитая.

Пистолет был странный и красивый. Анна взяла его левой рукой, и я увидел, как у нее посветлело лицо. Она повернула его к свету, оттянула, с разрешения приказчика, затвор, посмотрела, как он возвращается на место, и провела пальцем по изгибу.

На это железо она смотрела так, как дамы смотрят на гарнитур с камнями. Я, видимо, наблюдал слишком откровенно, потому что она сказала вполголоса:

— Не смотри так. Я сама себе удивляюсь.

— Я молчу.

— Ты громко молчишь.

«Симплекс» ей нравился, но она примерила его к руке и вздохнула.

— Велик.

— Да, — подтвердил я. — Против браунинга длиннее почти на вершок, а весом фунта два с четвертью. В муфту он, положим, войдет, а в карман — нет. И носить его твоей руке будет тяжело, причем любой из двух.

— Жаль. — Она положила пистолет с явным сожалением. — Еще что-нибудь есть?

Приказчик, окончательно уверившийся, что публика перед ним стоящая, вынул из-под прилавка маленький револьвер в замшевом чехле.

— Штучная работа, бельгийская, мастерской Франкотта. Так называемый велодог, но не из простых: курок скрыт, спуск складной, ничего не цепляется за платье, бой для такого размера отличный. Гравировка, извольте видеть. Делан на заказ, владелец до Харбина не доехал.

Револьвер был мал, ладен и по-своему хорош: гладкое тело без единого выступа, узор по рамке. Анна взяла его, попробовала спуск и поморщилась.

— Тугой.

— Самовзвод, сударыня. У таких иначе не бывает: тугой спуск заменяет предохранитель.

— Понимаю. — Она опустила револьвер. — Но у меня правая рука пока не выздоровела, а для левой одной он тяжел. Может, потом… Сегодня мне нужно что-то попроще в обращении.

— Есть такое, — приказчик заговорщицки понизил голос. — Получили осенью, возят их мало. Кольт, новейшая карманная модель, третьего года. Похож на браунинг. Курок внутри, снаружи ни единого выступа, из кармана выходит, как рыба из воды, ни за что не цепляясь. Патрон тот же, что у браунинга, семь шестьдесят пять. И заметьте особенность.

Он положил на сукно небольшой, гладкий, как речная галька, пистолет и показал на тыльную сторону рукояти, где утоплена была подвижная планка.

— Предохранитель в самой рукояти. Пока ее не обхватишь плотно, всей ладонью, выстрела не будет, хоть пляши на спусковом крючке. Уронили, дернули, ребенок в стол залез — ничего не случится. А взяли в руку как следует — стреляет.

— Сколько? — спросил я.

— Семьдесят рублей-с, — приказчик развел руками. — Вещь редкая, доставка морем, пошлины. Браунинг против него — двадцать пять. Но хорош, не передать!

Деньги у меня были. Откуда часть из них, вспоминать не хотелось, но на такое дело они годились как никакие другие. Я кивнул и взял кольт со стойки.

Аня, услышав цену, испуганно посмотрела на меня — дорого обходится ее стремление получить вещь «не как у всех», но я уверенно кивнул.

Оружие должно нравиться, это аксиома. Тогда шансы на то, что оно спасет тебе жизнь, значительно возрастают.

Я протянул его Анне. Она обхватила рукоять левой рукой — и ничего не произошло: планка предохранителя осталась стоять.

— Он не дается, — сказала она.

— Он проверяет.

Я положил ее пальцы на рукоять по-своему и накрыл своей ладонью.

— Всей кистью надо. Большой палец сюда, эти три — в обхват, и сжать. Не судорожно, а как рукопожатие. Вот так.

Под ее пальцами планка мягко ушла внутрь, и в пистолете что-то еле слышно щелкнуло.

— Слышу, — сказала Анна. — Вот как. Разумная машина: не признает никого, кроме того, кто держит ее по-настоящему.

Она повернула кольт к свету и снова посмотрела на меня — виновато и в то же время озорно.

Я с суровым выражением лица купил пистолет и три коробки патронов. Приказчик записал покупку в толстую книгу на мое имя и звание, завернул все в вощеную бумагу и проводил нас с большой почтительностью.

Стрелять в городе было негде, поэтому извозчик привез нас за лесные склады, вниз по берегу Сунгари, где кончались последние заборы и начинался просто зимний берег. Лед, снег, вмерзшие в отмель коряги и ни одной живой души, если не считать ворон.

Доску я взял с собой из двора, из ковалевского штабеля, в аршин длиной. Я воткнул ее в снег, отмерил десять шагов и зарядил кольт при Анне, вслух проговаривая каждое движение: патроны в магазин, магазин в рукоять, затвор оттянуть и отпустить. Потом показал, как стоять и как не тянуть спуск, а давить, плавно, как давят на поршень шприца.

— Уши заложит, — предупредил я. — Это пройдет. Первый раз все вздрагивают, и ты вздрогнешь. Стыдного тут ничего.

— Посмотрим, — сказала Анна.

Она встала вполоборота, вытянула левую руку, прищурилась и выстрелила. Выстрел на морозе хлопнул сухо и коротко, снег с ближайшей коряги ссыпался. Пуля ударила в край доски.

— Вздрогнула, — призналась Анна. — Дай еще.

Второй пулей она попала в центр доски. Третьей и четвертой — тоже, кучно, в ладонь одна от другой. Я стоял и смотрел. Только что я готовился к зажмуренным глазам, к дерганому спуску и пулям в белый свет. Вместо этого доска от выстрела к выстрелу теряла куски, а стрелявшая с левой руки девчонка деловито поправляла сползающий рукав и просила не стоять над душой.

— Отойди на пятнадцать, — сказал я.

С пятнадцати шагов она положила в доску все пули.

— Ты стреляла раньше, — сказал я. — Признавайся.

— Ни разу в жизни.

Она опустила пистолет стволом вниз, как я велел, и повернулась ко мне. Щеки у нее горели от мороза и волнения.

— Отец охотился, двоюродные братья стреляли по бутылкам в имении, а мне не позволялось: не девичье занятие. Я семнадцать лет смотрела на это со стороны. Может, за такое время глядения чему-то и выучиваешься.

Она перезарядила магазин сама — держала его правой, а патроны вдавливала левой, потому что пальцам больной руки такая работа была еще не по силам, и расстреляла его весь, уже спокойно. Закончили, когда от первой коробки осталась половина, а от доски — огрызок на снегу. Пора было домой. Уши уже звенели у обоих, руки замерзли.

— Хороший день, — сказала Анна, пряча кольт в карман шубки. — Пелагея Фоминична, кольт и мороженая доска. Запомню его целиком.

Она помолчала и добавила:

— А вот выздоровею окончательно — купишь мне кольт, как у тебя. Большой.

Я молча покрутил головой и пошел к извозчику. Сорок пятый калибр — штука, которая не всякому мужчине по ладони, и я всей душой надеялся, что она шутит. Хотя, зная ее, ожидать можно было чего угодно.