Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 57

— Куда тебе лопаты? Наступать же будем!

— Вот именно. Наступать — это приходить на новое место. А на новом месте что делают первым делом?

Он не нашёлся. Найдётся к осени.

Знал ли я, куда мы будем наступать и как оно пойдёт? Про это лето я знал слишком много общего и ничего полезного в частностях, и всё моё знание, как всегда, конвертировалось в одно: лишний ствол, лишняя лента, лишняя лопата. Тревогу нельзя высказать — тревогу можно только упаковать и погрузить на повозку. Этим я и занимался.

С Рожновом прощались отдельно, и прощание вышло с сюрпризами с обеих сторон.

Дед Никанор истопил баню — последнюю, вне графика, «на дорожку», — и пришёл к бане сам, с узелком. В узелке оказались расписки. Те самые, одиннадцать штук, немецкие, за овёс.

— Забирай, — распорядился он. — Мне они теперь без надобности: которые немцы под ними расписывались, до них теперь ты ближе меня. Взыщешь при случае.

— По одной за раз, — пообещал я и убрал расписки к документам взвода. Калужский потом завёл на них отдельный лист: «Обязательства противника, одиннадцать штук. К взысканию по мере продвижения». Пилипчук, прочитав, посмотрел на нас обоих с отеческой гордостью: школа работала уже без него.

А потом пришёл Саня. Пришёл по всей форме — умытый, причесанный, с узелком, — встал передо мной и доложил, что идёт с нами.

— Так, — протянул я. — Основания?

— Я при Машке состою. Куда лошадь, туда и я. Сами говорили — вольнонаёмный состав.

Крыть было тяжело: формулировку он цитировал мою собственную, а с бумажной логикой у парня к десяти годам обстояло лучше, чем у канцелярии армии. Пришлось воевать его же оружием.

— Состав вольнонаёмный, это верно. А приказ о передислокации на тебя не распространяется — ты по другому ведомству. Ты по деревенскому. — Я присел, чтоб на одном уровне. — Слушай боевую задачу, Саня. Деревня остаётся — значит, кто-то должен остаться при деревне. Колодец — твой: ворот смазывать, сруб проверять. Огород, который мы пахали, — твой: осенью будет хлеб, при хлебе нужен учёт. И наблюдение за дорогой — твоё: кто прошёл, сколько, куда. Мы вернёмся — доложишь.

— А вернётесь?

— Обратной дорогой — вряд ли. Мы теперь всё больше в одну сторону. Но после войны — заеду. Проверить пост.

Саня думал. Торговался он молча, как Гринюк, и решал основательно, как Баранчук, — набрался от обоих ведомств.

— Тогда бумагу, — потребовал он наконец.

Бумагу писал Калужский, и это был документ, которым я горжусь до сих пор: «Назначение. Васильев Александр назначается хранителем колодца и наблюдателем тыла по деревне Рожново с содержанием за счёт будущего урожая. Проверка поста — по окончании войны». Подписали всем расчётом, Векшин, к которому Саня сходил сам, поставил ротную печать, не задав ни единого вопроса, — академия в нём умерла окончательно, я считаю, именно в этот день.

Машку Саня обнял за шею, в ухо ей что-то доложил отдельно — ухо согласно повернулось, — и ушёл, не оглядываясь, как большой. Бумага развевалась в его руке, как знамя.

Вечером накануне выступления я обошёл хозяйство — последний раз на этом месте.

Опорный пункт сдавали сменщикам: тыловой полк, немолодой майор, деловитый и спокойный. Ему отходили окопы полного профиля, ледник, банька, прожарка с дощечкой «НЕ КУРИТЬ» и вся наша оборудованная жизнь. Майор принимал по описи и на прожарке дрогнул:

— Это тоже по описи?

— Всё по описи. Опись — вот она. Живите, товарищ майор. Тут хорошо налажено — не ломайте, оно само работает.

Телегу грузили с вечера. Станки — в гнёзда, ленты — в ящики, будка Абонента — поверх, гусь — в плетёной корзине, против которой он возражал ровно до тех пор, пока не убедился, что корзину ставят на телегу первой, по рангу. Часы с гвоздя я снял сам, завёл на семь оборотов и убрал во внутренний карман: на новом месте Гринюк вобьёт новый гвоздь, и будет порядок.

Стемнело. У телеги стояла Машка и смотрела, как мы носим. Абонент сделала контрольный обход двора — сдала маршруты. В последний раз щёлкнула, отключаясь, кухонная линия: Степаныч со своей стороны смотал провод сам и, говорят, при этом ворчал на всю кухню, что за войну второй раз переезжает, как цыган.

Я присел на дышло и достал компас.

Латунный корпус, стрелка. Стрелка встала на север.

Наш путь лежал на запад — через фронт, который год стоял и теперь, кажется, собирался сдвинуться. До Берлина от этого села было тысячи две вёрст, с гаком, и гак этот, судя по всему, предстоял размером с саму дорогу.

Где-то в армии лежала живая бумага и обрастала резолюциями. Где-то в тыловом городке Вятка ждал и, зная его, уже присмотрел себе на дорогу палку поосновательнее. Где-то южнее шагал со своими тремя сотнями молодых старшина Гмыря, а в его сапоге грела душу новая ложка.

Клюев подошёл и сел рядом на дышло — по-хозяйски, как человек, у которого теперь свой расчёт, но старая привычка сидеть рядом никуда не делась.

Помолчали.

— Ну что, товарищ сержант, — Клюев смотрел туда же, куда и я, в темноту на западе. — Живём?

Ишь ты. Дожили: спрашивает.

— Живём, Клюев. — Я убрал компас. — Теперь — точно живём.

Конец первого тома.

На АТ лимиты, поэтому второй том я смогу опубликовать только через 9 дней. Можно подписаться на серию — https://author.today/work/series/59881 или мой профиль, чтобы увидеть уведомление о выходе 2 тома.