Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 5

Гусев шёл впереди с планшетом.

— Довнар, — позвал Кожемяко с подводы.

— Товарищ лейтенант.

— Вы ему сказали — «личное оружие».

— Сказал.

— Это неправда.

— Это переговорная позиция, товарищ лейтенант. Он хотел два, я хотел ноль. Получилось один. Это и называется договориться.

— В уставе такого нет.

— В уставе много чего нет. Подводы, например.

Он помолчал.

— Довнар. А если бы он не согласился?

— Согласился бы. У него тридцать человек и ни одного пулемёта. Я ему просто дал повод.

Вятка сзади засопел.

— Прокудин.

— Я, товарищ лейтенант.

— Вы над чем?

— Над тем, что он лейтенанту пулемёт оставил. А диски танковые — себе.

— А что, надо было наоборот?

— Не. Правильно. Диски-то легче.

Дорога пошла в гору, в сосны. Сзади, за рекой, далеко, опять ухнуло — раз, другой. Гусев оглянулся, прибавил шагу. Подвода заскрипела.

Сборный пункт в Столбцах был на станции, и станция горела.

Не вся — пакгауз в дальнем конце, чёрным, лениво, и никто его не тушил. На путях стоял эшелон без паровоза, с открытыми дверями теплушек, а в теплушках сидели люди. На перроне тоже стояли люди. На площади перед вокзалом стояли грузовики, подводы, одна пушка без передка и люди. Все смотрели в одну сторону — на восток, на дорогу, по которой ничего не ехало.

Гусев ушёл искать начальство и вернулся через полчаса с бумажкой.

— Нас — в Дзержинск, на позиции. — Он посмотрел на бумажку так, как будто на ней было написано что-то другое. — Без снарядов.

— Найдут, — утешил его я.

— Ага. — Он сложил бумажку. — Вам — к майору. Вон, у водокачки. Он всех пехотных собирает, кто без части.

— Подводу оставите?

— Подводу — нет. — Он посмотрел на Кожемяко на мешках. — Лейтенанта до водокачки довезём. Дальше сами.

— Спасибо, товарищ лейтенант. Пулемёт вам понравится. Только воду в него не лейте, он не наш, он шнапсом питается.

— Я понял, что не наш, — устав от меня за долгий путь, вздохнул Гусев и пошёл вперёд.

Майор у водокачки был маленький, круглый, в фуражке, сдвинутой на затылок, и с тетрадкой. Перед ним стояла очередь. Он записывал каждого — фамилия, часть, откуда — и показывал карандашом, куда идти. Куда идти было три варианта: к грузовикам, к теплушкам и «ждать».

Мы подошли втроём. Кожемяко на костыле, с MG-34 на плече. Вятка с коробкой, с дисками, с ДП. Я с ДТ.

Майор поднял голову. Посмотрел на пулемёты. На ногу. Опять на пулемёты.

— Это что?

— Расчёт ДП, товарищ майор. Идём от Лиды. Лейтенант Кожемяко, командир взвода, ранен. Пулемётчик Федя. Красноармеец Прокудин.

— Пулемётчик кто?

— Федя.

Он посмотрел на меня.

— А по фамилии?

Я достал книжку.

— Довнар. Ефрейтор.

— Ты чего, свою фамилию по книжке читаешь?

— Об кузов приложило, товарищ майор. Три дня назад. Летел.

— Летел, — подтвердил Вятка.

Майор записал. «Довнар. Прокудин. Кожемяко». Посмотрел на пулемёты ещё раз.

— Трофейный чей?

— Лейтенанта. Личное оружие.

— Личное оружие лейтенанта — наган.

— За время пути наган мог подрасти.

Майор открыл рот. В этот момент сзади, от эшелона, кто-то заорал «идут!». На площади все повернули головы на восток, и майор тоже, и я тоже. По дороге с востока никто не шёл. Через минуту все повернулись обратно, а где-то слева послышались затрещины — инициатор ложной тревоги получил внушение.

— Так, — сказал майор. — Лейтенант — на грузовик. Вы двое — с ним, будете пулемётным прикрытием колонны. Колонна идёт на Березино, дальше — Могилёв. Там фронт. Там разберутся.

— Есть.

— Пулемётчик Федя, — сказал майор и покачал головой. — Иди уже, пулемётчик Федя.

Грузовиков было девять. Полуторки, ЗИСы, один автобус с выбитыми стёклами. В кузовах — ящики, мешки, раненые, бабы с детьми, красноармейцы без частей. Нас посадили в третий ЗИС, на ящики, между двумя ранеными и женщиной с мальчишкой лет пяти. Мальчишка смотрел на ДТ.

— Не трогать, — сказал Вятка.

Мальчишка убрал руку.

— Вятка, ты чего ребёнка пугаешь?

— Я не пугаю. Я предупреждаю.

— Это пулемёт, — сказал мальчишка.

— Пулемёт, — согласился я. — Танковый. Из танка вытащили.

— Танк сгорел?

— Сгорел.

— А вы?

— А мы — нет.

Он подумал.

— А вы пулемётчик?

— Пулемётчик Федя.

Он кивнул, как будто это всё объясняло, и отвернулся к матери. Мать смотрела в борт и ничего не говорила.

Колонна тронулась в четыре часа дня и до темноты прошла километров тридцать. Дорога была песчаная, узкая, и на каждом подъёме ЗИС останавливался и стоял, пока передний не вытянет. По обочинам шли люди — с узлами, с коровами, с тачками. Никто из них на грузовики не смотрел.

Вятка сидел на ящике, положив ДТ на колени, и крутил в руках кусок проволоки. Толстой, телеграфной. Где он её взял, я не спрашивал.

— Вятка.

— Ну.

— Ты что делаешь?

— Сошки.

Он гнул проволоку об угол ящика. Молча, с усилием, высунув кончик языка. Получалось что-то вроде буквы «П» с загнутыми концами.

— Не выдержит, — сказал Кожемяко с соседнего ящика.

— Выдержит.

— Прокудин, это проволока.

— Это, товарищ лейтенант, телеграфная проволока. Она сто лет на столбах висит и не гнётся. — Он примерил своё «П» к кожуху ДТ. Не подошло. Согнул ещё. — Двенадцать килограммов выдержит, чего ей.

— Двенадцать — это если не стрелять.

— А если стрелять, я его сверху придержу.

— Кого?

— Пулемёт. Федю. Кого надо.

Лейтенант посмотрел на меня.

— Товарищ лейтенант, он вчера жердь резал, позавчера бочку возил. Сегодня проволока. Многогранная личность. Завтра он нам станок отольёт.

— Из чего?

— Из того, что найдёт. Правда, Вятка?

— Ну, — сказал Вятка и ещё раз согнул.

К темноте сошки были готовы. Кривые, разной высоты, но стояли, и ДТ на них стоял, и Вятка смотрел на это, как на телёнка, которого сам принял.

Ночевали в кузове. Раненые стонали, мальчишка спал у матери на коленях, а мать не спала — я видел её глаза, когда луна выходила. Вятка спал сидя, с ДТ в обнимку. Лейтенант не спал и делал вид, что спит, потому что нога.

— Довнар, — сказал он шёпотом, часа в два.

— Товарищ лейтенант.

— Вы майору про наган.

— Было.

— Это — что было?

— Это правда, товарищ лейтенант. Нагана у вас нет.

— Был. Я его при выходе от Лиды отдал сержанту, который прикрывал.

— Значит, наган делает своё дело. А вы — своё. Спите.

— Не могу.

— Тогда лежите. Это тоже дело.

К Березине вышли на второй день к обеду.

Река была шире Немана и медленнее, и мост через неё был деревянный, на сваях, длинный — метров сто. Перед мостом дорога спускалась с пригорка, и на этом спуске стояло всё, что могло стоять. Грузовики, подводы, трактор с прицепом, санитарный автобус, две пушки на тракторах, люди пешком — всё это ползло вниз к мосту со скоростью, с которой мост пропускал, а пропускал он по одной машине. На том берегу, в Березино, торчала церковь и горело что-то у станции.

Наша колонна встала в хвост.

На въезде на мост, у самой воды, боком к дороге стояла полуторка с открытыми бортами. В кузове, на тумбе, торчали четыре пулемёта — «максимы», четыре сразу, стволы кверху, и при них три человека в касках. Один сидел на сиденье наводчика, крутил рукоятки, два других таскали в кузов из-под колёс жестяные коробки и вёдра с водой.

— Вятка, смотри.

— Вижу.

— Четыре «максима».

— Вижу. — Он помолчал. — И все пить хотят.

Кожемяко посмотрел на зенитчиков, потом вверх, на небо. Небо было чистое, синее, с висящим на высоте, где аисты не летают, силуэтом.

— Довнар.

— Вижу, товарищ лейтенант. Это разведчик. Он посмотрит и улетит.

— А потом?

— А потом прилетят те, кому он расскажет.

Прилетели через сорок минут.