Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 16

Через десять минут в деревне стало тихо. Наша пехота стояла между печами, курила. Кто-то тащил раненого. Кто-то поднимал руки за церковью — немцы, четверо.

— Всё? — Зыков сел на бруствер.

— Всё.

— Лейтенант?

Я не ответил. Отпустил ручки.

— Вятка. Пулемёт. Вода. Я — вниз.

— Ну.

Он лежал между двумя печами, лицом вниз. Очки слетели и лежали рядом, целой линзой вверх. Пулемёт — в шаге. Обе коробки — на ремне, одна открытая. Лента в приёмнике, на двадцать патронов израсходована.

Я его перевернул. Пуля вошла над бровью. Он не успел ничего понять — лицо было обычное, немного удивлённое, как у него всегда.

Сел рядом.

Мимо шла пехота, обратно из деревни, к ручью. Кто-то посмотрел, кто-то нет.

Я снял с него планшет. Внутри — карта с чертежом на обороте, карандаш, компас в латунном корпусе. Компас положил в карман. Планшет с картой — Гурьеву. Очки поднял, сложил, убрал в планшет тоже.

MG-34 взял за ручку. Две коробки. Он был тяжёлый, двенадцать кило, и являлся личным оружием лейтенанта Кожемяко, учителя географии из Слонима, который нёс его от Немана до Ельни и стрелял из него три раза.

Пошёл вверх по скату.

Вятка ждал у «максима». Кожух булькал. Гринюк набивал четвёртую ленту. Баранчук стоял с ведром. Шилов сидел на корточках у колеса и не косился — смотрел прямо. Зыков сидел на бруствере и смотрел вниз, на деревню.

Я положил MG-34 у станка. Никто ничего не спросил.

Зыков открыл рот. Закрыл. Потом сказал — своим голосом, тихо:

— Я его больше не буду показывать.

— Показывай.

— Как?

— Как он говорил. «Я привык». Это его.

Зыков подумал. Кивнул.

Гурьев пришёл вечером. Сел у станка, взял из моих рук планшет, открыл. Посмотрел на карту. Перевернул. Посмотрел на чертёж — точка, точка, точка, дуга, цифры.

— Это что?

— Это — через головы, товарищ комиссар. Он считал. Первый раз в жизни.

— Правильно посчитал?

— Никого из наших не задело.

Гурьев закрыл планшет.

— Пиши.

— Что?

— Письмо. Слоним — под немцем, туда письмо не дойдёт, но писать надо. У него в книжке — жена. Адрес. Напишешь, что положено: как погиб, за что. Коротко. Я подпишу.

— Есть.

Он достал бумагу. Дал карандаш. Сел ждать.

Я написал. «Ваш муж, лейтенант Кожемяко Алексей Петрович, погиб 31 августа 1941 года в бою за деревню Ушаково под Ельней. Он поднял в атаку роту, потерявшую командира, и первым вошёл в деревню». Дальше — что положено. Дальше — подпись, которой ещё не было.

Гурьев прочитал. Подписал.

— «Первым вошёл». Это правда?

— Правда. Он всегда шёл первым. Потому что учитель.

Комиссар убрал письмо в планшет. К списку с Днепра. К карте с чертежом.

— Взвод — твой. Временно. Пока не пришлют лейтенанта.

— Есть.

— Пришлют не скоро.

— Знаю.

Он встал. Посмотрел на MG-34 у станка.

— Это тоже твоё?

— Это личное оружие лейтенанта Кожемяко, товарищ комиссар. Он бы не хотел, чтобы оно лежало где попало.

Гурьев не ответил. Ушёл. Потом остановился.

— Шилов твой объявился?

— Объявился.

— В списке исправлю. — Он подумал. — Установлен.

Стемнело. Внизу, в деревне, кто-то из пехоты пробовал гармошку — не играл, трогал. Баранчук лёг спиной к колесу и сразу заснул. Гринюк сидел с лентой. Зыков лежал и молчал. Шилов перебирал сидор и делил сухари на кучки — по числу голов, и кучек было на одну меньше, чем утром он собирался.

Вятка подсел ко мне.

— Ну что, Федь. Живём?

Я достал из кармана компас. Латунный корпус, стрелка. Стрелка показывала на север, как всегда.

— Живём.

Немецкий штаб стоял в школе, и школу немцы бросили за полчаса до нас.

Это было видно по всему. На крыльце — недопитая кружка. В классе — стол с картами, и карты не собраны, а сдвинуты в угол. На стене — наша доска, на доске мелом их буквы, а под ними кто-то из наших уже успел написать своё. Печка тёплая. На печке — котелок с чем-то, что ещё не остыло.

Пехота прошла через школу первой и взяла то, что лежало сверху. Мы вошли вторыми.

— Не трогать, — объявил я с порога. — Сначала смотрим. Потом трогаем.

— Чего смотрим? — Баранчук встал в дверях, и в классе стало темно.

— Проволоку. Верёвку. Всё, что тянется от вещи куда-то. Немец ушёл быстро, но не так быстро, чтобы не оставить подарка.

Гринюк кивнул — он это понимал: столяр знает, что вещь бывает с секретом. Вятка встал у окна с ДП. Шилов уже стоял у шкафа с географическими картами и держал руки за спиной, что означало высшую степень сосредоточенности.

— Васька. Руки.

Он показал руки. Пустые.

— Другие руки.

Он вздохнул и достал из-за пазухи бритвенное лезвие в бумажке.

— Это не подарок. Это моё. Я первый увидел.

Калужский стоял посреди класса и смотрел на печку.

— Товарищ ефрейтор, а котелок можно?

— Когда Гринюк скажет.

Гринюк подошёл к печке, присел, посмотрел под котелок, за котелок, потрогал ручку. Снял. Понюхал.

— Кофе.

— Настоящий?

— Пахнет.

— Значит, настоящий. Но нельзя — могли отравить.

— Товарищ ефрейтор!

Зыков в это время стоял у стола с картами и разглядывал стул. Стул был с высокой спинкой, и на спинке висел китель. Серый, с серебряным шитьём на воротнике, с погонами, которые я читать не умел, но серебра на них было не по-ефрейторски.

— Майор, — определил Зыков. — Не меньше.

— Откуда знаешь?

— В кино видел. Такие всегда майоры.

Он снял китель со спинки. Под стулом стоял чемодан. Кожаный, коричневый, с латунными углами, с двумя ремнями.

— Стой.

Он замер.

Я подошёл. Присел. Чемодан стоял ровно, ремни застёгнуты, к ручке ничего не привязано. Под чемоданом — доска пола, обычная. Я его отодвинул на сантиметр. Ничего. Ещё на сантиметр. Ничего.

— Открывай. Только ремни расстегни медленно, как будто он спит.

Зыков расстегнул. Открыл.

Сверху лежало бельё, сложенное так, как складывают в магазине. Под бельём — несессер с бритвой, кисточкой, зеркальцем. Под несессером — коробка с сигарами. Под сигарами — фотографии в конверте. Под фотографиями — жестяная банка, а на банке нарисован слон.

Я открыл. Понюхал.

Чай. Не веник, не морковь, не вишнёвая ветка. Чёрный, крупный, с запахом, от которого в классе стало тихо.

— Со слоном, — доложил я. — Слон — это уже документ.

Шилов протянул руку. Я убрал банку за пазуху.

— Это комиссару.

— Я и не спорил.

— Ты потянулся.

— Я потянулся посмотреть. — Он оскорбился на четверть. — Я, между прочим, лезвие показал.

Зыков тем временем надел китель. Китель был ему велик в плечах и короток в рукавах. Он застегнулся, одёрнул полы, посмотрел на себя в зеркальце из несессера. Потом достал из нагрудного кармана монокль — круглое стекло на шнурке — и вставил в глаз.

Выпрямился. Посмотрел на нас сверху.

— Was ist das? — голосом, которого мы никогда не слышали, но сразу узнали.

Так говорят майоры. Любые.

Баранчук хрюкнул. Калужский открыл рот.

Зыков прошёлся по классу, заложив руки за спину. Остановился у доски. Посмотрел на то, что написали наши под немецким мелом. Поморщился. Вынул монокль, протёр о рукав, вставил обратно.

— Schweine, — произнёс он и вздохнул так, как вздыхает майор, у которого школу заняли не те.

Гринюк засмеялся. Первый раз — по-настоящему, с кашлем. Вятка сопел так, что ДП качался.

Дверь открылась. На пороге стоял наш старшина — вчерашний кладовщик. Он посмотрел на Зыкова в кителе с моноклем. На чемодан. На меня.

— Это что?

Зыков повернулся к нему. Медленно, всем корпусом, как поворачиваются майоры.

— Это, — он выдержал паузу, — трофей. Согласно наставлению.

— Какому?

— Немецкому. — Монокль блеснул. — Там всё написано.

Старшина наклонился и взял коробку с сигарами.