Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 14

Гринюк отдал. Баранчук взял тело за ремень, взвесил, повесил на плечо, как будто оно ничего не весило, и встал.

— Идём?

— Идём. Где Шилов?

Тишина.

— Шилов!

Не ответил.

— Зыков, ты его видел?

— На берегу. На том. Перед бродом. Он стоял с санитарами, помогал.

— А потом?

— Потом — мина. Я в воду. Не видел.

Я посмотрел на реку, которой не было видно. На обрыв. На тех, кто лез, и лез, и лез, — их было много, мокрых, без всего, и они шли мимо нас на восток, в лес, не останавливаясь.

— Ждём? — Вятка сел на коробку.

— Не ждём. Идём. Он найдёт. Он всегда находит.

Лес был сосновый, сухой, с нормальной, благодаря луне, видимостью. Мы шли как попало — группами, парами, по одному. Гурьев шёл впереди, и за ним — человек сорок. Он останавливался, ждал, считал, шёл дальше. Не ругался.

Утром вышли на дорогу.

Лесная, песчаная, с колеёй. Через неё — указатель, покосившийся, деревянный, с двумя стрелками. На одной — «Чаусы». На другой — «Бобруйск».

Я остановился.

Стрелка на Бобруйск показывала на юго-запад. Туда, откуда мы шли. Туда, где сейчас были они.

Заболотье — от Бобруйска двадцать. От этого указателя — сто.

— Довнар. — Гурьев стоял рядом, смотрел на указатель, потом на меня. — Что?

— Ничего, товарищ комиссар. Читаю.

— Читай на ходу.

Пошли на Чаусы.

Мимо шли те, кто вышел. Не наши — чужие, из других полков, из других дивизий, из ниоткуда. Я спрашивал.

— Мелкого не видели? Пацан, восемнадцать, в гимнастёрке не по росту. Наглый. Шилов.

— Не видели.

Дальше.

— Пацан. Мелкий. Смоленский. Из сапога ложка торчит.

— Не видели.

Дальше.

Вятка шёл рядом и сопел. Не смеялся — просто шёл.

— Он найдёт, — он проговорил это в землю, не мне. — Он всегда находит.

— Находит.

Остановились в полдень, в овраге, где был ручей. Гурьев сел на корень, достал карту, посмотрел на неё при свете, первый раз с ночи. Достал карандаш.

— Довнар.

— Я.

— Пиши.

— На чём?

Он вырвал из планшета лист. Чистый. Последний.

— Кто вышел. По батальону. Пулемётная рота — отдельно.

Я сел. Написал. «Гурьев. Кожемяко». Пулемётная рота: «Довнар. Прокудин. Зыков. Баранчук. Гринюк». Остановился.

— Шилов?

— Не вышел.

— Так и пиши.

Я написал: «Шилов».

Карандаш стоял. Гурьев смотрел.

— Пиши: «не установлено».

— Товарищ комиссар…

— Не установлено. Мы не видели. Никто не видел. Пиши.

Я написал. «Не установлено».

Он взял лист. Прочитал. Сложил. Убрал в планшет, к карте.

— Полчаса. Потом — Чаусы. Кто заснёт — будить. Баранчук, «максим» — в тень, он тебе не мешок.

Баранчук снял «максим» с плеча, положил в тень, под куст. Сел рядом. Смотрел на него.

— Ему бы станок, — проговорил он.

— Будет, — Гринюк лёг на спину. — Ну и чего теперь? Будет.

От Чаусов до Ельни мы шли месяц, и устроен этот месяц был просто: днём идёшь, ночью копаешь, утром сдаёшь выкопанное кому-то другому и идёшь дальше.

На одной из ночёвок я нашёл идеальное место для сна: пустая повозка, солома, тишина. Залез под солому и впервые за неделю выспался бы, но проснулся от тряски. Повозка ехала. Я высунулся. Ездовой дёрнулся так, что чуть не слетел с облучка.

— Ты откуда взялся⁈

— Спал.

Ездовой быстро оценил приобретение:

— Хорошо. Как раз грузить некому было.

Грузили картошку. Обратно я шёл пешком: моё спальное место было занято ею же. Стратегический сон обернулся нарядом.

Под конец августа батальон переформировали, и по этому случаю случилась баня — изба у речки, пар из бочки, очередь на два часа. Кожемяко зашёл с нами, снял очки, положил на окно — и в полутьме перестал различать личный состав. Командовать начал бытовым способом:

— Курчавый, подвинь таз. Большой, подай воды.

Двое больших подали воду одновременно, и Баранчук с Вяткой посмотрели друг на друга сквозь пар с взаимным недоверием.

Я воспользовался моментом и второй раз подставил спину.

— Товарищ лейтенант, мне ещё не тёрли.

— Довнар, вас я и без очков узнаю.

Батальон собрали сводный — так и звали, «сводный», без номера. Остатки нашего полка, остатки чужого, рота вчера с эшелона и ополченцы, которые вышли из Могилёва вместе с нами и решили, что раз уж вышли, то и дальше пойдут. Комбатом поставили капитана из штаба дивизии. Гурьев остался комиссаром. Кожемяко получил пулемётный взвод — два «максима»: наш и ещё один, с чужим расчётом.

Станок нам достался за танковый пулемёт. Артиллеристы стояли в берёзах за деревней Ушаково, и у них была повозка со штабным барахлом. На повозке, среди ящиков, лежал станок Соколова. С колёсами, без щита. Их старшина сидел на нём, как на табуретке, и курил.

— Откуда?

— Лежал. — Он затянулся. — Приблудный. Пулемёт к нему не приблудился.

Говорит как Шилов. Хорошая примета.

— У меня наоборот. Пулемёт есть, станок в воронке под Могилёвом.

— Могилёвские?

— Оттуда.

Он посмотрел на меня внимательней. На Баранчука, который стоял сзади с «максимом» на плече. На ДТ у меня в руках.

— А это что за птица?

— Танковый. Диск шестьдесят три. Четыре диска. Сошки самодельные, но стоят.

— На что мне танковый?

— На повозку. Стоит в кузове — и сам себе зенитка. Стоит в окопе — ручной пулемёт. Вам к нему ничего не надо: у вас винтовочный патрон, у него тоже.

Старшина затянулся ещё раз. Встал со станка.

— Диски все?

— Все четыре. Проверенные.

— А сошки?

— Сошки Кулибин наш делал. Вятка, покажи.

Вятка подошёл, поставил ДТ на проволочные сошки. Пулемёт встал. Старшина присел, посмотрел, потрогал пальцем. Проволока не шелохнулась.

— Телеграфная?

— Телеграфная, — подтвердил Вятка с гордостью.

— Забирайте станок.

Баранчук снял «максим» с плеча. Поставил тело на станок. Руки нашли пазы сами, тело село с щелчком, и получился пулемёт. Первый раз с Днепра.

Гринюк подошёл, посмотрел, погладил колесо.

— Ну и вот, — выдохнул он. — Говорил — будет.

Второй раз я увидел капитана утром, перед атакой. Я сидел у станка и выбирал из ленты трассеры.

Работа была простая. Лента лежит на коленях, каждый пятый патрон — с зелёным лаком на пуле. Его вынимаешь, откладываешь, на его место вставляешь обычный из цинка. Гринюк подавал обычные. Вятка складывал трассеры в пилотку.

Капитан остановился над нами. Он был в новой фуражке, с планшетом, и из планшета торчал уголок книжки в серой обложке.

— Что делаете?

— Ленту готовим, товарищ капитан.

— Это трассирующие?

— Так точно.

— Зачем вынимаете?

— Чтобы не стрелять трассирующими.

Он посмотрел на пилотку. Пилотка была уже полная.

— Ефрейтор. Трассирующие патроны предназначены для корректирования огня. Это в наставлении.

— Так точно. Корректирует. Немцу. Он по трассе видит, где я лежу, и корректирует. Свой миномёт. Прямо на меня.

Капитан открыл планшет, достал книжку, полистал.

— В наставлении такого нет.

— Разрешите предположить, что немцы наши наставления не читают, товарищ капитан.

Он закрыл книжку. Подошёл старшина — новый, из пополнения, с лицом, на котором было написано, что он вчера ещё был кладовщиком. Встал рядом, поглядел на пилотку.

— Это что?

— Патроны, товарищ старшина.

— Куда?

— На склад. Вам.

— Я их не выдавал.

— Вы их и не выдавали. Их выдали в ленте. Я из ленты вынул — значит, они теперь сверх нормы. Значит, ваши.

Старшина посмотрел на капитана. Капитан — на старшину.

— Без бумаги не приму, — старшина сложил руки.

— Будет бумага. — Я достал из-за пазухи лист, который вчера выпросил у санитаров. — Пишу: «Акт. Изъято из ленты пятьдесят патронов трассирующих ввиду демаскирующего действия. Сдано на склад роты». Число. Подпись ефрейтора. Подпись старшины. Утверждаю — комбат.