Это все огонь - Ригби Элеанор - Страница 6

Я говорю себе, что именно поэтому я выбрал ее… но Дасиль достаточно было взглянуть на меня, чтобы я задался вопросом, не сделал ли я этого по иной причине, не потому ли, что, после того как спал с ней целое лето, я больше не мог выносить одиночества холодных простыней и голых потолков. Детали, на которые не обращаешь внимания, если ложишься в постель с кем-то. Я, лежа в постели Дасиль, лежал и смотрел на звезды, если не наверху, на потолке, то в родинках на ее лице.

Я целую Селию в губы и сжимаю ее в своих объятиях.

Меня не беспокоят мысли. Я знаю, что собой представляю. Я всегда одной ногой оставался в прошлом, другой – в будущем, наступая на настоящее. Это нормально, что Дасиль застряла в моем мозгу, что она тянет меня в пропасть. Главное – я знаю, что мне нужно.

Если бы не Селия, не знаю, откуда бы у меня взялись силы в свое время. Не знаю я и того, откуда мне взять наглость и пару чугунных яиц, чтобы выбраться из каюты по заминированному полу.

Если я это сделаю, то только потому, что она этого заслуживает. Не более того.

– Да, у меня есть ты, – бормочу я ей в шею. И тем хуже.

Надеюсь, что они налажали с этой вечеринкой только потому, что она первая. Если все вечерние мероприятия будут такого уровня, нам придется требовать компенсации.

Вечер флага Канарских островов представляет собой одетых в желтое, белое или синее людей, рассредоточенных по зоне отдыха – бассейну, открытому бару, бильярду и настольному футболу,– для того, чтобы послушать латинские ритмы. Если хочешь есть – вот тебе самые сморщенные, самые соленые и самые отвратительные картофельные оладьи, которые только можно представить. Попробуй крекеры с альмогроте[17] – как можно неправильно приготовить крекеры с альмогроте? Ну, это можно, заявляю я вам – и пробую моджо пикон[18]. С каждой минутой все хуже и хуже.

Это вечеринка. Без излишеств.

Селия с большим интересом прислушивается к тому, что я рассказываю ей о влиянии кубинцев, венесуэльцев и жителей Сахары на островах из-за иммиграции. У нее хватает такта не спрашивать меня, откуда я все это знаю. Раз уж я могу мысленно призывать Орамасов, как уже доказано, – даже не представляю, чего бы я добился, произнеся их имена вслух. Возможно, они материализовались бы у меня на коленях, чтобы задушить меня.

Но даже если я их не призываю, они все равно появляются. У меня есть какой-то встроенный радар, ориентированный на них, – я с восемнадцати лет отчаянно искал их на концертах, на пляже, в торговых центрах. Во всех тех местах, где они забывали, что пришли с компанией, и моментально исчезали, никого не предупредив. Не раз мне приходилось обращаться к дежурной кассирше в супермаркете, чтобы она объявила Айрама Орамаса по громкой связи. Тот, ко всему прочему, забывал, что у него есть нечто, называемое смартфоном, и не открывал мои сообщения, в которых я просил его написать, где он находится. Нет, так и было, для него исчезать было естественно, но не совсем. Ко всему прочему, ему нравилось делать из меня дурака перед кассиршей. Та смотрела на меня, и в глазах ее явно читалось: «Сколько тебе лет, придурок? У тебя уже усики пробиваются, а ты все мамочку ищешь!»

Я сразу вижу Айрама, потому что он носит поднос бармена. В трех шагах от меня он размахивает руками, обслуживая группу пенсионерок. То, что ему подсказывают, что подать, не помогает ему сохранить равновесие. Айрам вырос на комплиментах бабушек – я не встречал человека, который бы больше привлекал пожилых людей, – и теперь он предлагает им выпивку. Но ни одно внимание не поможет ему сохранить равновесие. Рефлекторно я подхожу и удерживаю его поднос, прежде чем коктейли разлетаются по полу. Айрам поворачивается ко мне с благодарной улыбкой, но, как и следовало ожидать, его рот искривляется, стоит ему меня узнать, и он забирает у меня поднос неверным движением, словно его сводит судорога.

– Я справлюсь, тощий, – хрипло выговаривает он мне.

Мне стоило бы уйти прежде, чем я двину ему подносом, чтобы оставить болезненное воспоминание о себе. Но не получается. Мои ноги укоренились. Как так может быть – год прошел, а он носит ту же стрижку, те же брюки, болтающиеся на его бедрах, те же заштопанные конверсы, которые я не раз выбрасывал в мусорное ведро, намекая: «Не пора ли купить себе новые?» – «Чачо, нет, ты о чем, как я их выброшу, если в них ступал по святым местам!» О каких святых местах идет речь? Зал Агуэре на концерте «Чоклок»[19] и спальня Оливии Валеро, девушки, которая ему понравилась когда-то в юности.

Ему и всем без исключения.

Он такой же. Ни одной новой царапины, которая заставила бы меня задуматься о ходе времени. Не изменилось и его отношение, что могло бы указать на то, что этот год помог залечить раны.

Как только он заканчивает обслуживать и угождать пожилым дамам, которые с удовольствием прикасались к его невидимому бицепсу, я спрашиваю его в порыве саморазрушения:

– Как у тебя дела?

Он поворачивается ко мне, прижимая к себе поднос, и иронично смотрит на меня.

– Я работаю, разве ты не видишь?

– Тебе осталось совсем немного до больницы.

– До больницы мне остался год пути, да. Ты бы знал это, если бы однажды в своей жизни высунул голову из задницы, чтобы посмотреть, что происходит вокруг.

Я поднимаю брови, удивленный беспричинной атакой.

– И впрямь совсем немного. Я прекрасно знаю, на каком ты курсе и, кстати, на каком факультете. Не на том, на котором хотел, потому что, очевидно, у тебя нет яиц, чтобы справиться с разрывами. Лучше уйти, когда никто не заметит, и не оставить никаких следов, а?

Я не знаю, кого моя контратака пугает больше, Айрама или меня. Я не собирался так скоро высказывать ему свою обиду, но как бережно я ее хранил. Я чувствую, что похудел на десяток килограммов, упрекая его в том, что однажды он собрал все свое барахло, воспользовавшись тем, что меня не было, и ушел, не дав мне возможности попросить у него прощения.

Снова.

Как будто я сожалел, что полюбил его сестру.

Возможно, в этом и была проблема – он мне не поверил, потому что я никогда не говорил этого всерьез.

– Слушай, я рад, что ты подошел со мной поболтать. Ты избавил меня от унижения делать первый шаг. Суть в том, что я должен сказать тебе кое-что. – Он подходит ко мне с невинным видом, словно собирается смахнуть ресницу с моей щеки, но пронзает меня враждебным взглядом со своего роста игрока НБА. – Надеюсь, мне не нужно предупреждать тебя об этом, но, эй, мы же знаем, что тебя предупреждают о чем угодно, но ты не прислушиваешься. Даже не думай приближаться к моей сестре, – медленно произносит он. – Улавливаешь?

Я бы предпочел не зацикливаться и не размышлять о том, почему это предупреждение вызвало у меня приступ ярости. Возможно, потому что мы оба знаем – он намерен протянуть мне руку, этакий поцелуй Иуды… Вся эта ситуация похожа на какую-то истерику.

Если я питал хоть малейшую надежду на то, что этот год умерит его воинственные настроения, то теперь понимаю: это было наивно с моей стороны.

– Разве ты не заметил, что я пришел с Селией?

Айрам издает смешок, очень похожий на фырканье.

– Как будто Селия когда-нибудь останавливала тебя, а, обалдуй? – Он похлопывает меня по плечу, что со стороны смотрится дружеским жестом, но на самом деле это чистая снисходительность.

И отворачивается, чтобы вернуться в бар, – ему уже машут оттуда, требуя принести бокалы немцам, скучковавшимся за бильярдным столом.

Однако я не могу оставить все как есть.

– Серьезно, чувак, – я повышаю голос. – Прошел год, а ты все еще не перестал думать об этом?

Айрам поворачивается на каблуках и смотрит мне в лицо. Тычет в меня пальцем, внезапно в этом жесте читается такая ярость, что это гипнотизирует. В последний раз, когда я его видел, он был в таком же гневе, но, видно, я предпочел забыть подробности ссоры. Потому что в этот раз его ярость меня шокирует, словно нечто новое, необычное.