Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 12

Моя грудь отличается традиционной приятной прохладностью, воспетой еще Пушкиным. Ею я отлично выкормила Лешку, до полугода он вообще никакой пищи не знал, кроме материнского молока. Уже ходить начал вдоль стеночек, обзавелся шестью зубами, а все еще лишь сиськой питался. Я отняла сына от груди, когда ему было год и семь месяцев.

А Мариам? Скорее всего, ее дети тоже получили то, что полагается. Это сразу понятно.

Теперь пришла моя очередь утолить жажду! Я так устала бояться, курить и бояться! Хочется прижаться к маме. Или к Мариам.

О чем ты думаешь, Лена?

Твой ребенок, тот самый, которого ты полтора с лишним года кормила этими самыми сиськами, лежит на операционном столе. Его опухоль отрезают от яремной вены огромным острым ножом. Или скальпелем? Да, операции делают скальпелем. Наверное. Там еще десятки других блестящих инструментов, я же смотрела «Скорою помощь», я знаю.

Господи, как же страшно, и почему я не могу преодолеть этот страх? Почему я не умею молиться и думать о позитиве?

В те редкие моменты, когда я прихожу в себя и понимаю, что еще долго, представляю обнаженные груди Мариам. Мусульманской женщины, спокойной и прекрасной. Если судить только по внешности — то, скорее, античной богини, любимицы Зевса. Нет, не любимицы — любовницы. Этот парень не тратил времени на платонические или псевдоотеческие чувства. Он знал, что ему нужно, и всегда добивался этого.

А я…

Я волчица, а не мать. Нет, ехидна. Волки — прекрасные родители, да и в первоисточнике было «ехидна», насколько я помню из рассказа подруги. Сама я не видела фильм, не люблю советский кинематограф. Я и «Семнадцать мгновений весны» не смотрела. И «Берегись автомобиля» тоже. И ни одну из многочисленных некрофильских военных трагедий тем более. К чему мне эти печальные творения, воспевающие смерть?

Они воспевают как раз жизнь, спорят со мной фанаты «старых добрых фильмов». Но я не согласна. Смерть во всех этих «В бой идут одни «старики» и «А зори здесь тихие…» показана сладострастно. Явное прославление мортидо! Никакого жизнелюбия я за этими сюжетами, а особенно за их воплощением, не обнаруживаю. Аргументы вроде «Они погибли за свою страну, а значит, за продолжение жизни» не принимаются. Показывают-то именно их смерть. Причем смерть часто бессмысленную, если вдуматься.

Уникальный случай, говорят друзья, мое невежество и бесчувственность достойны «Оскара» за лучшие спецэффекты. Я не спорю, но втайне уверена, что, напротив, просто чувствую острее, чем они, вся такая тонкая и ранимая. Понимаю глубинную суть вещей и процессов. Потому мне трудно выносить апологетику смерти.

Смерти. Все мы смертны. И приходим в этот мир лишь затем, чтобы уйти. Но к чему напоминания об этом в фильмах и книгах? Они что, помогут уйти достойно, как с пафосом формулируют некоторые китчелюбивые деятели культуры?

Разве можно уйти достойно? Любая смерть нелепа и некрасива, сколь бы трагична она ни была. Достойно следует жить, а не умирать.

А после смерти лучше всего исчезнуть. Совсем! Я имею в виду, пропасть из этого мира физически. К чему могилы и кладбища, сеющие скорбь и занимающие место? Почему люди тратят деньги для поддержания «жизни» своих родственников после смерти? Мраморные ангелы, цветники и кованые ограды — к чему все это? Ведь если хочется развести цветник в честь умершего предка, это лучше сделать не на кладбище, а там, где люди бывают ежедневно.

В соседнем подъезде моего дома живет печальная дама, несколько лет назад потерявшая сына-подростка. Мальчик повесился в ванной за полчаса до прихода родителей с работы, напуганный перспективой получения двойки за четверть. Кажется, по географии. Очень красивый был мальчишка, большеглазый и большелобый, на первый взгляд весьма умненький и открытый. Встречая его, я улыбалась. А как еще реагировать на очаровательного ребенка, выглядящего как ангел?

Оказалось, внешность порой обманчива. Он был двоечником и грубияном, асоциальным и неврастеничным, едва переходил из класса в класс и с трудом общался с ровесниками, а взрослым постоянно хамил. Парнишка умер, и несколько дней спустя его одноклассники боязливо, тихо шли за гробом, а мать голосила не переставая. Вероятно, ее вина в случившемся была немалой. Если ребенок погибает из-за страха перед наказанием за плохую оценку, это характеризует в первую очередь родителей. Стоило бы пораньше объяснить своему чаду, что двойка — это плохо, но ее стоит исправить, а не лезть в петлю.

Но так или иначе — мальчишка умер и был похоронен, а через пару лет возле нашего дома появился огромный цветник. Мать погибшего подростка не работает, она уже на пенсии, и превратилась из громкой вульгарной хабалки в Печальную Даму с тонким и одухотворенным лицом. Все свои дни посвящает клумбам, красивее которых нет во всем нашем городе. Там еще в апреле появляются какие-то таинственные ранние подснежники, а затем, сменяя друг друга, разнообразные яркие цветы радуют своим видом прохожих почти до ноября.

— До чего же в вашем дворе красиво! Какая клумба, сколько сортов цветов, какие изящные дорожки! — восклицают они.

Те, кто не знает о юном симпатичном самоубийце. А для остальных это вечное напоминание о несчастном мальчике и укор в адрес его родителей.

Каждый раз, проходя мимо цветника Печальной Дамы, я думаю об этом мальчике. И о многих других, превратившихся в цветы. Клумбы, посаженные в его честь, эффективнее мраморного памятника на кладбище.

И выглядят намного лучше.

После смерти мне бы хотелось стать удобрением для цветов на даче у родителей. Вот только вряд ли они согласятся так использовать мой прах. Устроят идиотские похороны, зароют гроб в землю, и я буду мерзнуть там до самого Страшного суда.

А ведь мне так нравится тепло! Крематорий — штука намного более приятная, чем кладбищенский холод. И из того, кого кремировали, легко можно сделать удобрение для фиалок.

О чем это я опять? Что за глупости? Мысли мутятся. Нельзя в такие моменты думать о погостах и колумбариях. Ведь мысли материальны! Лешечка, прости меня, я сейчас сотру из своей глупой головы все эти кладбища!

Снова закуриваю. Жадно, взатяг. Никотин снимает напряжение и дарит минутное успокоение.

Эти ступеньки были свидетелями сотен истерик, подобных моей. В наш первый приезд в Филатовку я курила тут с Лерой, матерью шестилетней Даши, которой делали уже седьмую операцию. И сколько их еще предстояло… Кажется, больше десятка. У Даши что-то с ручками, я не осмелилась спросить, как называется заболевание. Все пальцы искривлены и почти не шевелятся.

— С работы меня увольняют, — с внешним равнодушием говорила Лера. — Устали от моих больничных отгулов. Кому мы нужны, такие убогие? Про Дашку в двух газетах написали. Даже в «МК». Незнакомые люди стараются помочь. А фирма, где я работаю главным бухгалтером двенадцать лет, больше не нуждается в моих услугах. Помощница давно справляется с моей работой.

Я не умею сочувствовать и соболезновать, стараюсь избежать этого, если есть возможность. Не вижу в соболезнованиях особого смысла. Мало кому в трудную минуту помогут слова, да еще и от малознакомого человека. В такие моменты либо очень плохо и мир рушится, либо все прочее, кроме собственной боли, безразлично. Во всяком случае, других вариантов реакции мне пока не встречалось. Невозможно утешить родителей, у которых тяжело болен ребенок, или тех, кто потерял своих близких. Лучший вариант сопричастности для меня — промолчать, поскольку слова в некоторых ситуациях лишние.

В случае с Лерой это оказалось нетрудным. Она погрузилась в свою беду и не воспринимала внешние сигналы. Общение с ней сводилось к ее формальным жалобам, привычным и обкатанным, в ответ на которые смиренная Лера не ждала ничего.

Зато Даша всегда весела, подвижна и общительна.

«Я обязательно буду играть на пианино, когда вырасту! И когда врачи мне починят пальчики. Нет, я не боюсь операции. Мне их делали уже много. Это совсем не больно. Больно потом, когда просыпаешься! Темно, и все перед глазами кружится. Но если мама рядом — все равно не страшно», — прочла я в одной из тех газет. Мужественный ребенок. Кажется, статья примерно так и называлась.