Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 20

Воздвиженский выводил четким писарским почерком, а я диктовал и советовался с ним. Записали все. Число, место. Номер бочки, что стоял на клейме. Что печати при осмотре оказались целы и неповреждены. Что при осмотре обнаружено скрытое отверстие, забитое деревянным чопиком и затертое мазью, диаметром такой-то. Что содержимое бочки при проверке оказалось негодным. И перечислили, как проверяли. Проба на вид, муть. Проба на запах, тина. Проба марганцовокислым калием, бурый осадок. И проба на горение — толком не горит.

— Погодите, — сказал Воздвиженский, отрываясь. — Про горение мы ведь не пробовали. Надо быть честными.

— Так давайте попробуем!

Я отлил спирта из бочки в блюдце, поднес спичку. Чистый спирт занялся бы весь, голубым спокойным пламенем. А этот помедлил, зачадил по краю жалким синеватым язычком и погас, оставив на дне блюдца мутную лужицу. Вода и впрямь не горит.

— Вот вам и горение, — сказал я. — Записывайте. Воспламенению не поддается, что указывает на крайне малое содержание спирта.

Записали и это. Внизу Воздвиженский оставил место для подписей.

— Чтоб акт в трибунале приняли, — сказал он, — под ним три подписи нужны, не меньше. Иначе бумага не бумага.

— Одна моя, как врача. Вторая ваша. А за третьей к Стрижаку.

— Спирт, значит, крадут. — Стрижак скривился. Кажется, дай ему этого интенданта, он его пристрелит не моргнув глазом. — Который раненым идет. Ну и сволочь. Давай, доктор, где расписаться.

Он расписался, вдавив перо так, что чуть не порвал бумагу. Три подписи стояли под актом. Теперь это был документ.

С актом я и пошел к Лихареву писать рапорт по команде. Отдельной бумагой, на его имя, как положено. Что тыловые структуры поставляют в отряд негодные, испорченные медикаменты. Что спиртом такой пробы обеззараживать раны нельзя, а иного средства в нужном количестве нет. Что это грозит нагноениями, заражением крови и, при худшем обороте, повальной убылью раненых в мир иной. То есть прямым срывом боеготовности отряда.

Лихарев медленно прочитал акт, потом рапорт, положил обе бумаги на стол и накрыл их широкой ладонью, будто придавил.

— Раскопали-таки, — сказал он. — А я, признаться, не верил. Думал, поворчите да бросите.

— Не бросил.

Он взял перо, обмакнул, и наверху рапорта, наискось, вывел резолюцию. Крупно, чтоб видно было. «Назначить внутреннее дознание». Поставил число, расписался.

— Так. — Лихарев отложил перо и вдруг посуровел лицом. — Судить я Свербеева не могу, это не моего ума и должности дело, для того есть трибунал и жандармы. А вот пресечь безобразие обязан немедля. И пресеку.

Он поднялся, откинул полог землянки, крикнул.

— Стрижака ко мне. И живо.

Стрижак явился скоро.

— Начальника обоза, этого, Свербеева, взять под арест. И старших возчиков, кто при бочках был, тоже. Посадить в землянку. Часовых приставить, чтоб никто никуда. До приезда жандармов пусть сидят.

— Сделаю, — коротко ответил Стрижак.

— Дальше. Весь обоз задержать. Никого не отпускать. Отдельно поставить, под охрану. Это вещественные доказательства.

— Понял, Антон Власьевич.

— Ступай.

Стрижак ушел, и через малое время со стороны обоза донесся шум. Свербеев что-то кричал тонким голосом, поминал права и жалобы, но казаки на такое внимания не обращают. Крик быстро стих. Надеюсь, казаки обошлись без рукоприкладства.

Лихарев меж тем взял чистый лист и снова начал писать.

— Вестового в город, — сказал он, не отрываясь. — Пусть жандармы едут, ведут следствие. Моя власть тут кончается. Дознание я назначил, преступника запер, доказательства сберег. Дальше по закону.

Дописав, Лихарев запечатал бумагу, отложил и посмотрел на меня. Взгляд у него был невеселый.

— А только вот что я вам скажу, доктор, начистоту. Не знаю я, чем это для нас кончится. Одно из двух. Либо там наверху перепугаются, что дело всплыло, и начнут возить нам спирт настоящий, а провиант полным весом. Тогда честь вам и хвала, весь отряд вам спасибо скажет.

— Либо…?

— Либо, — Лихарев поморщился, — мы с вами нажили себе врагов. Влиятельных. У этой публики, доктор, все повязано, снизу доверху. Свербеев мелочь, но за ним другие, покрупнее, и все с одного корыта кормятся. Ткнешь одного, а обидятся все. И черт его знает, на что они способны. Могут начать нам такое снабжение слать, что этот гнилой спирт медом покажется. Или еще что-нибудь придумают.

Он сгреб бумаги в стопку.

— Так что не знаю, Вадим Александрович, к лучшему то, что мы сделали, или нет. Ну да поглядим. Назад нам хода уже нет.

Историческая справка.

В истории развития вооружений существует удивительный парадокс: едва ли не половина эпохальных военных изобретений принадлежит людям, никогда не носившим погоны.

Военная машина по своей природе глубоко консервативна. Кадровые офицеры, генералы и члены артиллерийских комитетов варились в закрытой системе. Они мыслили уставами, парадами, традиционной тактикой и шаблонами прошедших войн. Для военного чиновника 19 века ружье должно было быть длинным (чтобы удобно колоть штыком), а солдат — бездумным винтиком, который должен стойко переносить тяготы. Любое новшество воспринималось в штыки: «Зачем скорострельность? Солдаты только зря расстреляют патроны!».

Именно поэтому настоящие технологические прорывы часто совершали гражданские лица — инженеры, механики и, как ни удивительно, врачи. Неспециалист смотрел на войну не через призму устава, а как на практическую проблему, которую нужно решить.

Вот три ярких исторических примера, когда люди с медицинским образованием изменили облик войны.

Ричард Джордан Гатлинг — дипломированный врач

Это, пожалуй, самый известный пример в истории. Гатлинг окончил Медицинский колледж Огайо, имел официальную лицензию практикующего врача, но вошел в историю как создатель первого в мире успешного пулемета — картечницы Гатлинга (1862 год).

Многоствольная установка Гатлинга с ручным приводом перевернула тактику боя. Она обеспечивала небывалую плотность огня и стала прародителем современных автоматических пушек.

Эдвард Мейнард — стоматолог

Известный американский дантист, лечивший зубы высшим чиновникам Вашингтона и даже занимавший пост придворного зубного врача прусского короля.

Изобрел капсюльную ленту Мейнарда и карабин своей системы.

Военные чиновники того времени считали нормальным, что солдат в бою должен окоченевшими от страха и холода пальцами доставать из подсумка крошечный медный капсюль и надевать его на ниппель ружья перед каждым выстрелом. В суматохе боя капсюли падали в грязь, солдаты забывали их надевать или надевали криво. Мейнард посмотрел на это с точки зрения мелкой моторики и эргономики. Он придумал систему, работающую по принципу современных детских пистолетов с пистонами: капсюли были впрессованы в бумажную ленту, которая автоматически подавалась на запальное отверстие при взведении курка. Это простое решение резко повысило скорострельность и надежность, а его карабин стал одним из самых любимых видов кавалерийского оружия в годы Гражданской войны.

Габриэль Липпман- врач-гигиенист

Изобрел военный траншейный перископ.

Когда в 1914 году армии зарылись в землю, генералы оказались в растерянности. Чтобы оценить обстановку, солдатам и офицерам приходилось высовывать голову над бруствером траншеи, что превращало их в идеальные мишени для снайперов. Пока военные теоретики думали, как гнать войска в штыковые атаки, медик Липпман увидел проблему выживания. При его участии был создан и внедрен в войска простейший прибор из трубки и двух зеркал. Оптическое устройство позволило вести безопасное наблюдение за противником из-за укрытия. Этот «невоенный» прибор сберег десятки тысяч голов, которые иначе были бы пробиты снайперскими пулями.

Жандармы появились на второй день, к полудню.