Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка - Страница 4

Был у меня, правда, один козырь. Тот самый сыромятный ремень, которым прикрутили Ваньку к камню, я там не бросила, смотала и сунула за пояс сорочки, по дурной хозяйской привычке не разбрасываться добром. И вот он сгодился. Из ремня выходила тетива для лучкового сверла, а с лучком дело идёт куда легче, чем гонять палку в голых ладонях.

Дальше начались мои университеты. Для огня нужно дерево, и не всякое, а сухое до звона, мёртвое, но не гнилое, не отсыревшее. А кругом после снегов всё было волглое, набрякшее талой водой. Я облазила весь склон. Искала стоячий сухостой, выломила из-под коры мёртвой сосны сердцевину, что посуше, подобрала плоскую дощечку на основу и крепкий сухой стерженёк на сверло. Надрала бересты, насобирала прошлогодней сухой травы и пуха с отцветших былинок, всё, что могло заняться от первой искры, и держала это под сорочкой, у самого тела, в тепле и сухости. Знала твёрдо: трут должен быть сух, как порох, иначе всё впустую.

К полудню я сладила свой снаряд. Лучок из гибкой ветки да ремня, сверло, дощечка с выдолбленной ямкой, под ямку подложила сухой листок принимать уголёк. Прижала сверло сверху камнем с выемкой, накинула тетиву, повела лучком взад-вперёд. Сверло закрутилось.

И ничего.

То есть ровным счётом ничего. Я пилила и пилила, пока пот не залил глаза, пока не загорелись плечи, а в ямке только тёрлось, пахло горелым деревом, курился жидкий дымок, дразнил, обещал и гас. Тетива соскакивала. Сверло выскакивало из гнезда и улетало в сторону. Дощечка, как я её ни выбирала, всё оказывалась сыроватой внутри, не звенела, а вяло тлела по краю и стыла. А ладони мои, молодые, мягкие, непривычные к черенку, я в кровь ободрала о ремень, и они горели тем самым огнём, какого я никак не могла добыть из дерева.

Ванька сидел на корточках поодаль и смотрел на меня не мигая своими голубыми звериными глазами. Не понимал, что я творю. Может, думал, что бабка вовсе тронулась: трёт деревяшку о деревяшку и бранится. А я бранилась. Тихо, чтоб дитя не пугать, но от души, всеми словами, какие наслушалась за девяносто лет по детдомам да очередям.

Солнце пошло на закат, а огня у меня как не было, так и не было. Только горка истёртых деревяшек, ободранные ладони да злость. Я опустилась на порог, тяжело дыша, и честно себе сказала: не вышло. В первый день не вышло.

Ну и пусть. Я не из тех, кого первая неудача валит с ног. Перебрала в уме всё, что делала, и поняла, в чём загвоздка. Дерево. Дерево сырое, вот и вся беда. Звенящего сухого дерева на земле после талого снега не сыщешь, его надо добывать с умом: выламывать нутро из давно стоящего мёртвого ствола, из-под коры, куда вода не достала, и сушить ещё своим теплом за пазухой, день, а то и два. Завтра поищу как следует. И послезавтра, коли понадобится. Огонь от меня никуда не денется. Я упрямей всякого огня.

А ночь меж тем наваливалась, вторая наша ночь, и опять без тепла. Но теперь у нас были стены. Я заложила вход натасканным лапником и сушняком, оставив щель, нагребла в углу новое гнездо из листвы, и мы с Ванькой зарылись в него, как два сурка. В каменном мешке, без огня, наполовину голодные, но укрытые, живые и вместе.

А где-то снаружи, в темноте, хрустнула ветка. Потом ещё. Кто-то ходил подле нашей пещеры, мягко, неспешно, принюхиваясь. Я нашарила в темноте свой сук, перехватила покрепче и положила ладонь на спящего Ваньку. Глаза мои быстро привыкали к темноте. Сна в них не было ни в одном.

От автора. Если читается легко и тепло, буду рада вашей звёздочке. А комментарии я читаю все до одного, они мне как та самая полынь с клубникой. Женечка.

Гость наш не ушёл до рассвета. Я лежала в темноте, обняв Ваньку, держа наготове сук, и слушала, как кто-то ходит вокруг, шуршит, обнюхивает заложенный лапником вход, скребёт когтем. И не один. Их было несколько, мелких, вёртких, я различала их по шагам. Спасибо, лаз был узок, а вход завален. Дважды кто-то совался в щель, и дважды я с рыком, не хуже звериного, тыкала туда палкой, и тварь отскакивала. Вот когда я особенно пожалела, что нет огня. Огня зверь боится пуще палки, огонь держит ночь на расстоянии. Без огня мы были просто тёплое мясо в каменном мешке, и это мясо всю ночь стерегло само себя.

Под утро они отстали. Когда серый свет процедился в щель, я осторожно разобрала завал и выбралась наружу, разминая кости, с палкой в руке. И почти сразу, чуть ниже по склону, у вывороченных корней старой ели, услыхала возню, злобное тявканье и тонкий, отчаянный писк.

Их было трое. Поджарые, серые, не то одичавшие собаки, не то здешние их сородичи, с впалыми после зимы боками. Они обступили выворотень и совались мордами под корни, рыча и щёлкая зубами, а оттуда, из тёмной щели, неслись писк и шипенье, такие слабые, что и не подумаешь, будто там ещё кто живой держится.

Кто-то маленький отбивался там до последнего.

Не знаю, что на меня нашло. Голова сказала: дура, безоружная баба, трое зверей, не лезь. А ноги уже несли. Я и всю жизнь не умела пройти мимо того, кого травят. Заорала во всю молодую глотку, страшно, в голос, как орала когда-то на шпану, что обижала моих детдомовских, и кинулась на стаю, махая палкой. Зверь не ждёт от добычи, чтоб она сама на него перла. Они шарахнулись. Я огрела одного по хребтине, он взвизгнул, и вся троица, поджав хвосты, порскнула в кусты. Огрызаясь, оглядываясь, но прочь.

Я отдышалась, сердце колотилось как бешеное, и полезла под корни смотреть, кого отбивала.

Там, в земляной норе, забившись в самый дальний угол, сидел котёнок. Крохотный, в две мои ладони, чёрный, как уголь, мокрый, перепачканный, тощий до того, что каждое ребрышко торчало. Один глаз заплыл, на боку запеклась кровь. Он шипел на меня, разевая розовую пасть с молочными иголками зубов, и трясся всем своим жалким тельцем, и всё равно шипел, готовый драться до конца с тем, кто во сто крат больше. Последний из выводка, должно быть. Матери и след простыл, братьев-сестёр звери, видать, уже прибрали, а этот вот, чёрный заморыш, отбивался и не сдавался.

— Ах ты ж, горе луковое, — сказала я ему тихо. — Весь в меня. Помирать собрался, а всё шипишь.

Жить ему оставалось, по всему, недолго. Но я за свой век столько выходила тех, кому жить не оставалось, что рука сама потянулась. Взяла его, шипящего и кусачего, бережно, в горсть, сунула за пазуху, к теплу, к сердцу. Он было рванулся, оцарапал, потом притих, почуяв тепло, и замер, мелко дрожа.

В пещеру я вернулась с прибытком: чёрный заморыш за пазухой и охапка дельного сухого дерева под мышкой, того самого, что выломала по дороге из нутра давно стоящей мёртвой ели, сухого, звонкого, какого мне вчера так не хватало. Ванька проснулся, сел, ощетинился было на чужой запах, а как увидел котёнка, замер. Глаза круглые. Он, верно, и не знал, что бывают такие маленькие звери, которых не надо бояться. Протянул было палец, котёнок зашипел, мальчишка отдёрнул руку и вдруг засмеялся. Коротко, сипло, будто сам испугался этого звука. Впервые я услышала, как он смеётся. Двое найдёнышей разглядывали друг друга, битый мальчишка и битый котёнок, а я смотрела на них и отвернулась, чтоб не показать, как защипало в глазах.

Но рассиживаться было некогда. Теперь у меня на руках было уже двое стылых, малых и беспомощных, и огонь стал нужен не просто, а позарез. Я вытряхнула из-за пазухи высохший за ночь трут, разложила добытое сухое дерево и принялась за дело сызнова, наученная вчерашним.

И на этот раз дерево было правильное. Звенящее. Сухое до самой сердцевины. Я выбрала дощечку, прорезала острым камнем рядом с ямкой щёлку, чтоб уголёк было куда падать, подложила сухой бересты. Накинула тетиву, уперла сверло, прижала сверху камнем и повела лучком, ровно, не частя, всем телом, как качают воду, без конца, забыв про сорванные ладони.

Запахло горелым. В ямке зачернело, задымило, гуще вчерашнего, сильнее. Я не дала себе обрадоваться, не сбавила, гнала и гнала лучок, пока дым не повалил столбом. Тогда остановилась, бережно отвела сверло. В щёлке, на бересте, лежала крохотная чёрная горошина и тлела. Уголёк. Живой огненный уголёк, добытый мной из мёртвого дерева своими руками.