Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка - Страница 20

Но самое главное, самое спасительное дело было не печь и не кура. Чистота.

Как сошлось в одно место столько народу, я обомлела. Дикари жили в грязи, как жили деды: где ел, там и сорил, где спал, там и нужду справлял, мылись раз в жизни, и то нечаянно, под дождём. Покуда их было мало да кочевали они, оно сходило. А теперь, на одном пятачке, сотней голов, это была не жизнь, это была погибель. Я-то знала. Я в войну видала, как от грязи да заразы мрут целыми бараками, куда вернее, чем от пуль. Дизентерия, тиф, холера, вот они, настоящие убийцы, невидимые, страшнее всякого войска.

И я взялась. Первым делом отхожие ямы. Согнала я мужиков, велела рыть выгребные ямы, глубокие, в стороне от жилья и подальше от ручья, откуда воду брали. И заповедала накрепко: нужду справлять только там, и нигде боле, а кто в кусты или, упаси бог, к воде — тому от меня будет. Дикари дивились, перечили: деды, мол, в кусты ходили, и мы будем. А я через Рарога втолковывала: деды ваши оттого и мёрли молодыми. Хотите жить — слушайте бабку.

И тут, как нарочно, как в подтверждение слов моих, прихватило одного дитёнка животом, потом другого, третьего. Понос, жар. Та самая зараза подняла голову, учуяла поживу. И вот когда зашлось бы у них по старинке полстойбища, я эту заразу и придушила, как давила её в детдоме. Хворых отсадила отдельно, чтоб не липло к здоровым. Воду велела пить только кипячёную, из печи. Руки заставила мыть всех, перед едой и после ям, мылом своим, что варила теперь котлами. И отступила хвороба, отползла, не успев разгуляться. Померли двое, могло полсотни.

И вот тут дикари меня и зауважали по-настоящему. Не за печь, не за горшок. За то, что я невидимую смерть отвела, ту, перед которой их костяные шаманы только трясли погремушками да резали жертвы. Ведунья. Настоящая. Что хворь видит, как зрячий, и гонит её чистотой да кипятком. Стали меня слушать с одного слова.

А пуще всех на чёрных работах изголялся Рарог. Это особый был спектакль. Огненный вождь, гроза племён, перед каким все стелились, копал под моим началом выгребную яму. Я нарочно его, не кого, на самое непочётное дело ставила, чтоб видели: коли сам вождь не гнушается, то и вам не зазорно. И он копал, рыжий, потный, злой, бурчал, что отродясь вождь дерьмовых ям не рыл, а я ему: вот и порой, не переломишься, зато племя живо будет. И рыл. А за вождём, кряхтя, и гордые его воины брались за что велено. Где Рарог нагнулся, там и всё племя нагнулось. Тем и брала.

А дальше пошло по накатанной. Налепили горшков на каждый дом. Набили тюфяки сеном, чтоб не на голом камне спать. Бабы под моей рукой принялись прясть да ткать, шить тёплое на зиму, обувку справлять, я только успевала показывать. Чистые, чёсаные, в рубахах, сытые, при яйцах да молоке, при печах да постелях, дикари мои на глазах оборачивались людьми.

К концу лета не узнать было того дикого, вшивого, мрущего стойбища, что пришло ко мне по весне. Стояло над ручьём чистое, ладное поселение, дымили печи, кудахтали куры, зеленели огороды, бегала умытая ребятня, и не висела над всем этим невидимая смерть. Я сделала это. Бездетная баба Нюра, что весь век чужих детей нянчила, нянчила теперь целое племя, и вынянчила.

Глядела я на это вечерами и сама дивилась, до чего дошла. А Рарог глядел на меня. И во взгляде его было уже не «ты моя», а что-то потяжелее да понастоящее, от чего у меня, старой, всё нет-нет да обрывалось внутри.

Но любоваться было некогда. Дикарей в людей выводить я только начала, а самое трудное в том деле было ещё впереди. Бабы. За баб я по-настоящему ещё и не бралась, а без баб, без того, чтоб и их поднять с колен, какой же это народ.

От автора. Тихонько напомню: звёздочка и комментарий ничего не стоят, а автору и книге помогают крепко. Спасибо, что вы с Нюрой.

А как поставила я племя на ноги, как пошли печи, да чистота, да горшки, взялась я за то, что бабу во мне всё это время грызло пуще прочего. За баб.

Племя Рарогово, против иных дикарей, было ещё ничего, почище да посытее, я уж говорила. А только пригляделась я к бабам ихним, и сердце зашлось. Чистенькие они там были или нет, по-ихнему, а жили хуже скотины. Бита всякая, гнута, молчалива. Что муж сказал, то и свято, а муж больше кулаком говорил, чем словом. Тянула баба на себе всё: и шкуры мять, и дитя носить, и за огнём ходить, и поклажу таскать наравне с ослом, а взамен ей кулак да попрёк. К двадцати годам, гляжу, иная уже старуха: спина колесом, зубы повыбиты, глаза потухшие, и не живёт, а доживает. Молодые, а света в них нет. Будто и не бабы, а тени.

Не стерпела я такого. Я, что весь век девок подымала, учила их голову держать прямо да цену себе знать, на это глядеть спокойно не могла. И решила: ну, девоньки, теперь и за вас примемся.

Начала я с простого, с бани. Бани у них тут отродясь не водилось, мылись разве что под дождём, так я её сладила, как у нас в деревне. Выкопала в склоне землянку, низкую да тёплую, сложила в углу каменку из дикого камня, навалила дров, накалила камни докрасна, плеснула на них водицы, и пошёл пар, густой, духовитый, банный дух, аж дух захватило. Согнала туда всех баб, сколько было, и молодаек, и старух, и девок. Ох, и страху было поначалу. Жались, прятались, иные в рёв: отродясь нагими при чужих не мывались, а тут раздевайся. Боялись, стыдились, думали, мужья прибьют, прознав. А я их ласкою, шуткою, за руку. Сама первая в воду полезла, кричу: гляньте, бабоньки, не кусается вода-то, тёплая.

И помаленьку пошло. Влезла одна, влезла другая, и как ощутили они эту горячую воду на стылых своих, битых телах, так и обмякли. Отмокали, отмывали с себя годами копившуюся грязь, гнус выбирали, и из-под той коросты, гляжу, проступали молодые, гладкие бабы, каких под грязью-то и не видать было. Расчёсывала я им космы, колтуны лечила, заплетала косы тугие, ладные. И как села одна такая, отмытая, расчёсанная, в косе, да глянула на себя в воду, так и заплакала. Не от горя. От того, что красивая. Сама не знала, что красивая.

Воды той бабьей бани мне после долго не забыть. Сидим мы все, бабы, в горячем пару, отмытые, распаренные, и впервой за всю их жизнь никто их не гонит, не бьёт, не помыкает. И языки развязались. Сперва робко, после вовсю. Смех пошёл, песни, кто запел тихонько, кто подхватил. Заголосили бабы старую какую-то свою, протяжную, и я слушала, и слёзы у меня сами катились. Бабья воля, бабья отдушина, какой у них отродясь не водилось. И поняла я: вот оно. Не печь даже, не горшок. Вот этого им не хватало пуще всего. Чтоб хоть час побыть не вьючной скотиной, а бабой.

С бани и пошло. Завела я бабий кружок. Собирались мы вечерами, при огне, и пряли, и ткали, и шили, и пока руки делом заняты, языки отдыхали: судачили, пели, плакались, советовались, как бабы испокон. Учила я их рубахи кроить чистые, ладные, не из вонючей шкуры, а из тканого, из крапивного холста, что мы теперь сами ткали. А как сладили рубаху простую, показала им вышивку. И тут моих баб будто прорвало. Стали они узор класть, всякая свой: где петух, где цветок, где солнышко. Красоту. Ту самую красоту, что в них, забитых, дремала задавленная, а тут проснулась и полезла наружу, по подолам да по рукавам.

А там и до румян дошло. Намяла я свёклы, развела, ягоды бузинной, охры рыжей с берегового обрыва, и показала: вот, девоньки, щёки тронуть, губы. Хохотали, краснели, как девчонки, мазались, друг на дружку дивились. И расцвели мои бабы. Не вдруг, за лето. Глядишь, идёт по стойбищу не тень забитая, а баба: умытая, в косе, в чистой вышитой рубахе, щёки румяные, спина прямая, и идёт не крадучись, а с достоинством, и поёт. Кто б её прежнюю узнал.

Да только не одной баней да косами брала я. Главное было не это. Главное было вот что: бабу не бить. Это я заповедала накрепко, и тут уж встала насмерть. Через Рарога объявила на всё племя: кто бабу свою тронет кулаком, тому от меня и от вождя будет, и спуску не дам. Бо нагляделась я, как они своих жён увечат, и решила: при мне такого не будет. У бабы есть своё дело, своя цена, своя голова. Она тебе не вещь, а человек, и роду без неё не быть.