Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка - Страница 15

— Печка, — повторял он важно, как заветное слово. И жался ко мне, довольный.

А пуще всего полюбил он повторять мои словечки, и до того потешно выходило, когда дитё выдавало бабкиным манером «ах ты ж» да «поди ж ты», что я хохотала до слёз. Перенял, паршивец, всю мою воркотню.

А посреди зимы случилось со мной такое, что я сперва решила: всё, спятила бабка от долгого сидения взаперти.

Обдирала я как-то руку, разделывала мороженое мясо из ледника, и нож сорвался, резанула я себе ладонь, неглубоко, а кровь пошла. Замотала тряпицей, не до того. А Дымок тут как тут, подобрался и давай мне руку зализывать шершавым своим языком, как они, коты, любят. Лижет кровь, и вдруг…

И вдруг в голове у меня, ясно, отчётливо, не своим, чужим голосом, ленивым, тягучим, насмешливым, кто-то протянул:

«Ну наконе-е-ец. Дошло-о. А я уж думал, ты так дурой и помрёшь, мяу».

Я подскочила, огляделась. Никого. Ванька спит, коза жуёт. А голос вот он, в голове, и идёт, я чую, от кота. Дымок сидел, облизывался, глядел на меня жёлтыми глазами с таким превосходством, с таким нахальством, что сомнений не осталось.

— Свят, свят, — говорю вслух, а сама обомлела. — Это что ж, это ты, что ли?

«А кто ж ещё. Конь в пальто. Я, мяу. Кровушки твоей хлебнул, вот и спелись. Давно пора, я с тобой полгода поговорить хочу, всё высказать».

И высказал. Ох, и высказал мне всё чёрный паразит. Что я его на дровах загоняла, как осла. Что мясо ему носила не то. Что коза эта бодучая ему всю жизнь отравила, а я, дура, не уберегла гордого зверя от позора. Сидел и выговаривал, лениво, свысока, мяукая слова, и я, девяносто лет прожившая, стояла и оправдывалась перед котом, и сама не верила, что дожила до такого.

— Ах ты ж морда неблагодарная, — взвилась я. — Я его от смерти отбила, выходила, кормлю, а он мне ещё и пенять будет!

«Отбила, — снизошёл кот. — За это, так и быть, терплю. Иной раз ты, мяу, почти не дура».

А потом, когда я отошла малость от потрясения, кот этак потянулся, зевнул во всю розовую пасть и обронил, между делом, как о пустяке:

«Ты бы, гения, на висок свой глянула. У тебя там с осени узор светится, а ты и в ус не дуешь. Ходит, мяу, меченая, и сама не знает».

— Какой узор? Какой висок?

«Правый. В воду глянь, коли мне не веришь».

Я кинулась к горшку с водой, к самому краю, где гладко, склонилась, вгляделась в тёмное своё отражение. И обмерла во второй раз за тот вечер. На правом виске, под волосами, проступал узор. Тонкий, бледный, зеленоватый, будто кто вывел по коже росток, листок на стебле, нежный, живой. Потёрла я его пальцем, не сходит. Своё, вросшее, моё.

Меченая. Я. Я, баба Нюра, оказывается, меченая, одарённая, как мой Ванька, как те, кого тут жгут да жертвуют.

И тут сошлось у меня в голове разом всё, над чем я весь год отмахивалась да дивилась. Муравьи, что выделали мне шкуру лучше всякого мастера. Глина, что сама ложилась под руку. Травы, что брались на удивление. Зверьё, что ко мне шло, и кот, и коза, и кролики. Зелёные мои глаза. Всё это был он. Дар. Тот самый, за какой Ваньку на камень снесли, только мой, иной: не стужа, а жизнь, рост, зелень. Богиня, что меня сюда забросила, не пустую старуху прислала. С даром прислала. Растить живое.

Сидела я с горшком воды в руках и тихо плакала, сама не знаю, от чего больше, от страха ли, от радости. Бездетная баба Нюра, что весь век чужую жизнь нянчила, под старость оказалась отмечена богиней жизни. Смех и слёзы. Поди ж ты.

«Ну, потекла, — проворчал в голове кот. — Бабы. Меченая она. Велика весть. Я это с первого дня знал, носом чуял, мяу. Ты лучше рыбки мне дай, по такому случаю».

Проснулся на мой плач Ванька, подполз, уставился.

— Баба плачет? — спросил, нахмурясь, готовый и сам зареветь за компанию.

— Не плачу, Ванюша. Это я так, от радости. Гляди, и у бабы метка, как у тебя. — И показала ему висок.

Он потрогал мой росток пальчиком, потом свой ледяной узор, посерьёзнел, подумал крепко своей детской думой и выдал:

— Баба и Ваня. Одинаково.

— Одинаково, родной, — обняла я его. — Меченые мы с тобой оба. Свои.

Так и зажили мы ту зиму, втроём да вчетвером, под вой метели, в тепле и тесноте. Я научилась слышать кота, и пошли у нас с Дымком перепалки на два голоса в моей же голове, и не было им конца: я ему про совесть, он мне про рыбу, я его дармоедом, он меня дурой. Ванька лопотал своё, коза бодалась, кролики плодились. А я, отмеченная богиней жизни, сидела посреди этого тёплого живого гомона, в самую лютую стужу, с полным домом тех, кого спасла и пригрела, и думала: вот оно, моё. Вот за этим, видать, меня сюда и звали. Нести жизнь. Я её весь век несла, бездетная, и сюда принесла. Знала богиня, кого выбирать.

А Манькин бок круглился день ото дня. Близился срок. И чуяла я, что главное у нас этой зимой ещё впереди.

Перевалила зима за середину, и потянулись самые глухие, самые тяжёлые её дни. Те, что и в прежней, тёплой жизни были не сахар, а тут, в каменном веке, в пещере под завьюженной горой, и подавно. Мороз стоял лютый, метель мела по нескольку дней кряду, не выпуская носа за дверь. Запасы наши, слава богу, держались, погреб кормил, ледник берёг, дрова грели, но всё одно сидение взаперти выматывало. Короткие дни, длинные чёрные ночи, вой ветра, теснота. Я порой и сама подвывала тихонько в лад метели, до того доходило. Война, и та так не выматывала, как эта первая бесконечная зима.

А чтоб не одуреть вконец от безделья да от тоски, я завалила себя работой, благо зимой в избе её всегда полно, лишь бы руки приложить. Перво-наперво пряжа. Крапивного волокна я по осени надёргала и насушила вороха, и теперь, в долгие вечера у печи, сидела и пряла. Сладила себе веретено, простое, из палочки да глиняного кружка-грузила, и сучила нить, кривую поначалу, потом ровней. А из нити стала ткать. Сбила из жердей рамку, натянула основу и пошла переплетать, нитка за ниткой, грубую холстину, первую мою в этом мире тряпицу не из шкуры, а тканую. Корявая вышла, в узлах, а своя. Из такой и рубаху можно справить, и что хочешь.

Плела я и коврики, из лозы да из камыша, на пол, чтоб не по голому камню ходить, а один постелила к самому входу, ноги вытирать, потому что грязь в дом я и в каменном веке пускать не намерена была. Шила из выделанных шкур тёплую одёжу, и себе, и Ваньке, на смену да на вырост.

А пуще всего сверлила меня одна дума, и смешная, и до зарезу важная. Стены. Голые, закопчённые, тёмные стены пещеры. Какая ж это изба без белёных стен. Непорядок. И надумала я белить. Набрала я ещё по осени известняка, белого камня, пожгла его в печи на самом жару, дала рассыпаться, залила водой, и зашипела, забулькала известь. И вот этой известью, дура старая, я и выбелила нашу пещеру изнутри, как белила когда-то избы у нас в деревне, как белили после войны всё подряд, к каждому празднику. Ванька таскал за мной плошку и помогал, мазал, где доставал, и перемазались мы оба в белом по уши. А как просохло, поглядела я кругом: батюшки. Светло. Бело. Чисто. Не звериная нора, а горница. Дымок, обойдя выбеленные стены, поглядел на меня так, будто впервые усомнился, в своём ли я уме. «Совсем, мяу, рехнулась баба, — заметил он. — Пещеру белит». А мне было всё равно. Сидела я в своей белой пещере, при огне, и была счастлива, как, может, и в той жизни не бывала.

А посреди той стужи Манька надумала котиться.

Я давно ждала, готовилась. Бок у неё опустился, вымя налилось, стала она беспокойная, копала подстилку, оглядывалась на свои бока, мекала жалобно. Я и поняла: пора. И ту ночь, самую, как назло, морозную, когда выла за дверью метель, мы и просидели при ней, при роженице.

Окот у неё был первый, а первый окот, что у козы, что у бабы, дело нелёгкое. Маялась моя Манька долго. Тужилась, кричала дурным голосом на весь свод, и Ванька перепугался, прижался ко мне, а кот забился в дальний угол, не любил он такого. А дело не шло. И как глянула я, так и обмерла: козлёнок шёл неправильно, не так, как надо, застрял, и ни туда ни сюда, и Манька уж стала выбиваться из сил.