Ничья земля (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 13

В городе расстояния измерялись не сотнями метров, а шагами. Противник появлялся не за камнем и не на гребне, а в дверном проёме, за занавеской или под столом. Стрелять приходилось почти в упор, но не всегда можно было стрелять вообще. За тонкой стеной могли находиться свои, за целью — обычные люди, а сам противник мог выглядеть как испуганный заложник. Короче я учился всему у старших товарищей, и уже не считал себя крутым спецназовцем, способным свернуть горы. Или не горы, а дома и даже тяжелые советские шкафы. В горах то как раз я себя хорошо чувствовал, а вот в городе плавал как… цветок в прорубе.

Особенно плохо у меня было с пистолетом. Журавлёв не обманул и на второй день выдал мне ПМ. На обычных стрельбах я ещё держался. С двадцати пяти метров попадал в мишень, с пятнадцати — даже в круг, куда требовалось. Но как только начались перемещения, развороты и стрельба после физической нагрузки, результат сразу пополз вниз. После первой серии Журавлёв подтянул мишень и некоторое время её рассматривал.

— Ты куда целился?

— В центр.

— А почему попал везде кроме центра?

— Пистолет такой.

— Пистолет нормальный.

— Тогда патроны.

— Тоже нормальные.

— Значит, мишень дёргалась.

Он повернул ко мне лист. Из восьми выстрелов два легли рядом, но не в центр, три ушли влево вниз, ещё три разбросало по краям корпуса.

— Спуск дёргаешь. Перед выстрелом кисть напрягаешь. И рукоятку держишь так, будто боишься, что пистолет убежит.

— Не люблю я их. Мне проще с автоматом.

— Всем проще, но и с пистолета надо нормально стрелять.

К концу недели заметного чуда не произошло. Из ПМ я всё ещё стрелял хуже большинства слушателей, зато перестал позориться. Журавлёв заставлял работать медленно, каждый раз полностью выжимать свободный ход и удерживать прицел после выстрела. Скорость упала, попадания собрались ближе к центру.

С автоматом было наоборот. Там меня постоянно тормозили. Я привык стрелять быстро и поправлять огонь по ходу. Для пулемёта это подходило. Для одиночной цели, частично закрытой гражданским, — не очень.

Лучше всего получилось с ПКМ, что, впрочем, меня не удивляло. Пулемёт принесли на стрельбище в среду, когда отрабатывали действия группы при выходе из засады. Сначала с ним работали слушатели. Огонь короткими очередями, перенос по фронту, смена позиции, замена коробки и ствола. Потом Кравченко кивнул мне:

— Попробуешь?

— Давно пора.

Пулемёт оказался старого выпуска, с потёртым прикладом и свежей лентой на сто патронов. Я лёг, раскрыл крышку, уложил ленту, закрыл и несколько раз повёл стволом по сектору. Сошки стояли неудобно, пришлось немного отползти назад.

— Задачу понял? — спросил Журавлёв.

Передо мной на склоне были выставлены восемь мишеней. Две группы на разных дальностях, одна отдельная фигура возле дерева и расчёт условного пулемёта за низким валом.

— Подавить первую группу, перенести огонь на расчёт, потом дальняя группа. Отдельная — по появлению.

— Боеприпасы?

— Сто.

— Начинай.

Первую очередь дал пробную, на три патрона. Увидел пыль левее мишени, поправил и дальше уже не думал. Пулемёт привычно толкался в плечо, лента уходила в приёмник, гильзы сыпались горячим дождем. Короткая очередь по первой группе, пауза, перенос. Расчёт за валом было видно плохо, поэтому положил несколько очередей по гребню, не давая ему подняться. Отдельная фигура появилась справа. Я развернул пулемёт, поймал её между стойками прицела, дал короткую и вернулся к дальней группе.

— Стоп! Разрядить!

Я отпустил спуск, открыл крышку, снял ленту и отвёл затвор. В коробке осталось двадцать семь патронов.

Журавлёв смотрел в бинокль.

— Первая группа поражена. Расчёт — обе мишени. Дальняя — три из трёх. Отдельная — одно попадание.

— Значит, не разучился. — Я с нежностью провел рукой по прикладу пулемёта.

— Семьдесят три патрона, — заметил Кравченко. — Предыдущий стрелок потратил девяносто один.

— Он дольше стрелял по валу.

— Зато у него мишени целее остались.

Подполковник забрал у Журавлёва бинокль, ещё раз осмотрел склон.

— В Афгане с чем ходил?

— С ПКМ.

— Постоянно?

— Почти. Сначала пулемётчиком. Когда стал заместителем командира группы, мог взять автомат, но я всё равно брал пулемёт.

— Почему?

— Привык.

— Только поэтому?

Я пожал плечами.

— Пулемёт в группе многое решает. Если пулемётчик знает, что делает, остальные могут двигаться.

Кравченко ничего не сказал. Только забрал у меня пулемёт и велел снарядить ещё одну ленту.

Во второй раз задачу усложнили. Теперь мишени появлялись в разном порядке, а боеприпасов дали пятьдесят. Одну я не поразил. Зато остальные закрыл сорока двумя патронами, и Журавлёв впервые за всё время сказал:

— Хорошо.

Кравченко тут же испортил момент.

— Из автомата всё равно хуже пограничника.

— Зато у него пулемёта не было.

— Если бы был, он, может, тоже попал бы.

— Дайте ему. Проверим.

Пограничник услышал и действительно попросил пулемёт. Отстрелял неплохо, но потратил почти всю ленту. Потом подошёл ко мне.

— Ты ствол при переносе не останавливаешь?

— Останавливаю, но не жду. Последний выстрел одной очереди уже почти на следующей цели.

— Уводит же.

— Если далеко перенести — уводит. Тогда отпускаю спуск. А рядом можно поймать на движении.

Он задумался.

— Покажешь?

— Если разрешат.

Кравченко стоял рядом.

— Покажет, — сказал он. — Завтра после обеда.

Так я провёл своё первое занятие, хотя официально инструктором ещё не был. Всего полчаса. Объяснил, как укладывать корпус за пулемётом, как не душить приклад, как работать короткой очередью и заранее видеть следующую цель. Ничего особенного, всё то, чему меня самого учили ещё в Чирчике, а потом быстро доучили духи.

Получилось не сразу. Я дважды ловил себя на том, что начинаю говорить приказным тоном, а потом вспомнил разговор с Кравченко и стал спрашивать, почему офицер занял именно такую позицию или зачем потратил половину ленты по одной мишени. Люди отвечали, сами находили ошибки и во второй попытке стреляли лучше. Кравченко после занятия сказал:

— Уже не так плохо.

— Стрельба?

— Преподавание. Стрельба у тебя и до этого была нормальная.

— Вы опять не сказали «хорошая».

— Не дождёшься.

Кроме стрельбы и тактики имелось ещё много всего, о чём я раньше только слышал. Более углубленно преподавали взрывное дело, связь, наблюдение, ориентирование в городе, досмотр машин, захват транспорта, охрана важных лиц, работа в гражданской одежде. На одном занятии нас заставили два часа ходить по обычному рынку в соседнем райцентре и определять наблюдение. На другом показали десяток фотографий, затем убрали их и потребовали описать людей, одежду и предметы в комнате.

Я уверенно запомнил оружие, выходы и расположение окон, зато не смог сказать, какого цвета была скатерть и сколько на столе стояло чашек.

К концу недели тело тоже стало понемногу вспоминать прежнюю жизнь. После первых двух дней болело всё. Плечо ныло, грудь тянуло, ноги после полосы стали деревянными. На третий день я едва спустился утром по лестнице и всерьёз думал, что в столовую проще доползти. Потом стало легче. Вспомнив как я восстанавливался в госпитале и в Анголе, я начал бегать по утрам, но Корнеев быстро об этом узнал. Кто ему сообщил, я так и не выяснил. Скорее всего, Кравченко. Подполковник поймал меня возле общежития после второй пробежки.

— Сколько пробежал?

— Немного.

— В километрах, Серёгин.

— Три.

— Я разрешал?

— Вы ограничили длинные дистанции. Три километра — короткая.

— Для человека с твоей медицинской картой короткая дистанция заканчивается возле умывальника.

— Так форму не восстановишь.

— Восстановишь. Через день, два километра, без рюкзака и без попыток поставить рекорд. Если заболит грудь или голова — прекращаешь.