Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 9

— Этот будет пахнуть известью.

— Поглядим, — сказал Робек, и я услышал в его голосе то, что слышал редко. Он мне желал удачи.

И тогда я поехал в аптеку, потому что Мироныч прислал за мной.

Он ждал во дворе, у куба, с фонарём. Куб стоял на боку, вычищенный снаружи, светлый, и медник глядел на него так, как не глядел ни на одну медь при мне.

— Барин. Вы гляньте.

Он посветил внутрь. Я нагнулся.

На дне куба, там, где сходились швы, лежал осадок. Ни смола, ни накипь. И уж точно ни то, что оставляет кора после варки, потому что тот осадок я знал, как знал свою ладонь.

Другое.

Серое с зеленью, крупитчатое, с металлическим отливом, и запах от него шёл тяжёлый, кислый, чужой, ничего хинного в нём не было.

— Я его хотел отскрести, — сказал Мироныч тихо, — да раздумал. Скребёшь, а оно на пальцах остаётся, и пальцы жжёт. Не хину они тут гнали, барин. Не хину.

Я стоял, нагнувшись над горловиной, и глядел на серое дно.

И голова моя, как всегда, начала считать сама. Что оставляет такой осадок. Что варят в медном кубе, чтобы на швах легло вот это. Что жжёт пальцы. Что можно продать в аптеке под чужим ярлыком.

Ответа у меня ещё не было. Но перечень того, чем это могло быть, мне уже не нравился.

Ладно. Сейчас я выясню, что эти гады тут намудрили.

Скрести я Миронычу запретил первым же словом.

— Руки прочь. Голыми пальцами эту дрянь не трогать никому. Тряпку, которой скрёб, в жаровню. И подай мне ложку, у которой черенок подлиннее, — проговорил я.

Он подал и отступил, вытирая пальцы о фартук. Я велел ему бросить фартук туда же, к тряпке, и вымыть руки с золой, до локтя. Мироныч зыркнул на меня поверх фонаря, хмыкнул и пошёл к бочке. Спорить он не стал. Мастеровой человек чует беду в металле раньше, чем ему её растолкуют.

На крыльцо вышел Лемке в наброшенной шубе, разбуженный нашими голосами. Я ждал вопросов, а он посмотрел на куб, на мою ложку и молча пошёл отпирать аптеку. Понял прежде всяких слов, что нынче день будет непростой.

Опыт я поставил тут же, во дворе. В аптеке нашлись спиртовка и стеклянная реторта с длинным горлом, и я соскрёб в неё со дна куба крупицу серого, держа лицо подальше и дыша вбок. Бок мой при каждом наклоне отзывался тупой болью. Прошло уже достаточно времени после пули, но рана давала о себе знать, и я заметил за собой, что берегу левую сторону даже у куба.

Реторту я грел над огнём, а горло её оставил на холоде.

Ждать пришлось недолго. На холодном стекле сел налёт, серый, с тусклым металлическим отблеском. Я снял реторту, остудил и провёл по налёту медной пластинкой, которую Мироныч отчекрыжил мне от обрезка. Медь побелела мгновенно, сплошь, в один мазок.

— Кольцо дайте, — попросил я у Лемке.

Аптекарь стянул с пальца золотое кольцо и подал, не спросив зачем. Я предупредил его, что золото после этой пробы придётся отжигать на огне, и он только махнул рукой. Я тронул кольцом налёт. Золото помутнело и подёрнулось белым.

Всё. Дальше можно было не гадать.

— Ртуть, — сказал я. — В нашем кубе, Адам Васильевич, гнали ртутное снадобье. И гнали, судя по слою на швах, очень активно. Видать, отказались они от нашего рецепта. Ничего у них путного из хинной коры не вышло. Вопрос только в том — почему?

Ответа я ждать не стал, потому что голова моя уже считала сама.

Рецепт наш скопировали тогда в четверть часа, у отпертой конторки, покуда Адама Васильевича водили в кладовую показывать гири. Четверти часа довольно, чтобы переписать меры и порядок. И мало, чтобы понять, чего в тетради нет.

— Адам Васильевич. Тетрадь свою помните?

— Наизусть, герр Салтыков. Я её, покуда лежал, сорок раз перебрал в голове.

— Тогда скажите мне, как там писано про известь. Дословно, как стоит на бумаге.

Он снял очки. Губы его зашевелились.

— Извести гашёной, полтора фунта на фунт коры толчёной, замесить до густоты сметаны, держать два часа, вымешивая… — Он оборвал себя на середине и поднял на меня глаза.

Дошёл сам, и дошёл раньше, чем я договорил.

— Гашёной, — кивнул я. — А того, что гасить её надобно самим, из свежих комьев, в тот же вечер, у вас там не писано.

— Не писано… — Голос у него сел. — Я ведь это руками делаю, всякий раз, с того самого вечера, как вы мне про мел сказали. Рука делает, а бумага молчит.

— Стойте. Слушайте, что из этого вышло.

И я разложил ему, а заодно и Миронычу, ту лесенку, по которой мы с ним лезли прошлой осенью.

Известь живёт недолго. Полежала открытой в лавке полгода, и это уже никакая не известь. Толчёный мел. Связку в коре он не разъедает, хина из неё на волю не выходит и остаётся сидеть в жмыхе. Хоть залей его вином, хоть выпаривай до утра, на дне окажется бурая липкая смола, горькая вполсилы. Ни кристаллов, ни голубого огонька.

Мы с Лемке на этом сели в первый же наш вечер. И встали только оттого, что я растёр щепоть в пальцах, капнул воды и увидел, что она молчит.

— Дык известь лежалая, барин, она что песок, — подал голос Мироныч. — У нас всякий каменщик её на ощупь знает.

— Каменщик знает. А приказчик, который покупает по бумаге, не знает.

Второе я вспомнил уже сам, и вспомнил с досадой.

Зимой, у щели в заборе, Ренар говорил приказчику про кору. Везти сговорено с юга, через Одессу, потому что она вполовину дешевле. И вполовину слабее, как он сам тогда и сказал, посмеиваясь. А следом эти двое потолковали про извёстку, и слово это я пропустил мимо ушей, потому что думал про печь и про свою медь.

Слабая кора и мёртвая известь. Две ошибки одна на другой, и обе на первой ступени.

Печь у них встала к марту, и месяц с малым они, как я себе это представил, грели, мешали, цедили сквозь холст и выпаривали, и всякий раз получали на дне ту самую смолу, которую ни в склянку не положишь, ни на ярлыке не назовёшь. А над ними стоял человек с деньгами, вложивший в этот двор забор, печь, змеевик и краденую медь. И человек этот ждал отдачи.

— Ваша тетрадь вышла им капканом, Адам Васильевич, — сказал я. — Ставили вы его не нарочно, а сработал он лучше всякого замка.

Одно утешение из этого вышло, и утешение немалое. Поддельной моей хины в городе нет. Ни склянки, ни ярлыка с чужой рукой. То, чего я боялся, не случилось вовсе.

А потом утешение кончилось. Потому что куб на сорок вёдер, за который заплачено, стоял под готовой печью и должен был приносить деньги. И они пустили его на то, что умеет гнать всякий лавочник и что продаётся в этом городе всегда.

Лемке сел на колоду у поленницы.

— Меркуриус дульцис… — проговорил он. — Ртуть сладкая. Каломель. Самый ходовой товар, герр Салтыков. Её берут от золотухи, от лишаёв, от французской болезни. Детям дают от глистов. Всякая аптека держит, и моя держала, покуда вы мне не запретили.

— Я помню, что запретил. А теперь слушайте, отчего эта дрянь у них вышла вдвойне дрянью.

И я растолковал им обоим, на пальцах, то, что в моём веке знает каждый врач. Ртуть сладкая сама по себе лекарство скверное. И в медной посуде она к тому же не живёт. Медь тянет из неё чистую ртуть на себя, а взамен отдаёт в снадобье свои соли, зелёные. Оттого и осадок серый с зеленью, оттого и жжение на пальцах.

Они гнали отраву, и отрава у них выходила двойная, ртутная и медная разом.

Мироныч слушал, и лицо его менялось у меня на глазах. Он понял раньше Лемке, и понял через своё ремесло.

— Барин… — Он подошёл к кубу и провёл ладонью над стенкой, не касаясь. — Ртуть ведь медь любит. Она в неё уходит, как вода в песок. И полуду ест. Ежели тут ртуть гоняли зиму, так она нынче не на дне сидит. Она в самой меди сидит. Скреби, хоть до дыр скреби, её оттуда не выскребешь.

— Верно, Мироныч, — согласился я. — Это зовётся амальгамой. Ртуть с медью сплавляется в одно, и никакой скребок этот сплав не берёт.

— Стало быть… — Лемке поднял голову, и я увидел, как до него дошло всё разом. — Стало быть, варить в нём хину…