Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 6

Я внимательно слушал и понимал, что теперь уж точно всё. Вот это можно считать окончательной победой.

— Ему некому заплатить, — закончил стряпчий. — Некому вовсе. Так что сидеть он будет долго. Годами. Покуда заимодавцы не спишут долг, а они не спишут, покуда есть надежда. А надежда есть, потому что француз всё-таки, а вдруг объявится богатая тётка в Лионе? — Он развёл руками. — Я на своём веку видел людей, что сидели по десять лет вот так. На тётке.

Вот оно. Вот к чему я вёл, сам того не сознавая, с крыльца типографии.

Не пуля. Не суд. Не смерть. Хуже всего этого. Человек, который двенадцать лет прибирал за собой по всей Европе, чтобы жить в чести и на чужих обедах, сидит нынче в долговом с перебитой рукой и скудным обедом, и никто, ни единая живая душа из тех, кого он называл своими, не подойдёт к решётке. Правая рука не напишет. Имя не отворит ни одной двери. Он не мёртв. Он просто кончился. Навсегда.

За Готье. За отца его, писавшего прошения даром. За пострадавших от руки Ренара честных французов. За сердце Лемке. За аптеку. За мою медь.

Я не почувствовал ни радости, ни мести. Я почувствовал, что доделал работу. Как после долгой операции, когда зашит последний шов и можно наконец снять перчатки.

— Теперь второе, — сказал Порфирий Саввич. — Дело за Рогаткой описано. Мещанин, что при бане, ничего не имеет, кроме того, что на него записано, а записано на него всё, что там стоит. Печь, корыта, змеевик и один медный куб. Опись при мне, извольте. — Он положил лист. — Торги назначены на третье апреля, в четверг, за три дня до Пасхи. Публичные, с молотка, при управе. Кто больше даст, того и вещь.

Мой куб. Стоял в описи под нумером седьмым, и против него было выведено рукой оценщика. «Куб медный перегонный, вёдер на сорок, с погибом горловины».

С погибом. Мятая горловина, которую я узнал через щель в заборе.

— Только вот что вы поймите, Михайло Алексеевич, — продолжал стряпчий, и голос у него сделался тише. — Вы одного человека из этого дела вынули. Крепко вынули, спору нет. И вещь одну вынимаете. А дело осталось.

— Знаю.

Я знал. Красовский, лекарь, растерявший практику и съехавший в дом поплоше, был жив и лечил бедных ртутью на Гороховой. Функ торговал в своей аптеке. И тот, кто стоял над ними с деньгами, тот, чьих денег хватило и на медь, и на двор, и на слухи, никуда не делся, я даже имени его не знал.

Они потеряли Ренара, потому что он был единственный из них, чьё имя чего-то стоило. И потеряли куб, потому что тот висел на этом имени. Вот и всё, что они потеряли, если считать по-моему. Голову и медь, я бы так сказал. А тело осталось, и у него остались деньги.

Значит, будет у меня продолжение. Не завтра и, может статься, уже с другими людьми. Но будет.

— Знаю, Порфирий Саввич, — повторил я. — Одно дело за раз. Нынче куб.

На торги я поехал третьего апреля, и не один.

Лемке выписался накануне, худой, тихий и очень довольный тем, что первую склянку нашей соли подписал своей рукой, как было уговорено. Ехать он вызвался сам, и отговаривать его я не стал, потому что понимал, каково ему было бы остаться дома в такой день.

Мы сидели в санях рядом, он с сердцем, я с боком, и оба глядели на весенний город, где снег уже осел и почернел, и с крыш капало.

— Знаете, герр Салтыков, что я думаю? — проговорил Лемке. — Я думаю, что мы с вами два инвалида едем покупать медь, а дело наше нынче ведут лудильщик и два мальчишки. И ведут, заметьте, недурно.

— Недурно, — согласился я. — Мироныч вчера первую партию сдал в три аптеки. Без нас.

— Без нас. — Лемке покачал головой. — Стало быть, мы своё дело поставили, коли оно без нас идёт. Это и есть настоящая мера, герр Салтыков. Не то, что ты можешь сделать сам. А то, что идёт, когда тебя нет.

Мы посмеялись, и смех этот вышел хороший, тихий, какой бывает у людей, которым есть что вспомнить.

В управе было тесно и шумно. Даже чересчур. Торги шли в большой зале, народу набилось много, всё больше купцы и приказчики, пришедшие за корытами и печами. Куб стоял под нумером седьмым, и до него было ещё далеко.

Порфирий Саввич встретил нас у дверей и подал лист.

— Заявившиеся на торг, Михайло Алексеевич. Извольте поглядеть, с кем будем биться.

Я взял лист и пробежал глазами.

Купцы. Двое медников. Приказчик от Ознобишиной, это она мне сама сказала, что пришлёт человека на всякий случай. Кто-то незнакомый, за корыта.

И на одном имени я остановился и перечёл его.

Не Функ. Не Красовский. Не человек с Гороховой.

Имя, которого я на этом листе не ждал никак, и которое врагу моему не принадлежало.

Но при этом человек этот был мне очень хорошо знаком. И я искренне не понимал, зачем этому человеку мог понадобиться наш куб!

Гагина.

Я перечёл ещё раз, и буквы не переменились. Заявившаяся на торг под нумером девятым, через поверенного, вдова коллежского советника Елена Кирилловна Гагина.

— Что там? — Лемке заглянул мне через плечо. — Кто?

— Гагина.

— Гагина? — Он снял очки. — Та самая? С попечительством?

— Та самая.

Мы поглядели друг на друга, и на лице у немца было ровно то же, что и у меня внутри. Полное непонимание.

Гагина мне не враг. Гагина отбила у Красовского его салонную войну, когда тот собирал против меня подписи, и первой сказала ему при всех, что такое в её доме недопустимо. Гагина учредила у себя попечительство и стала для моей больницы тем, чем для завода бывает вода. Через её гостиную ко мне пришли две тысячи триста рублей на оспу. Она мне помогала, я ей помогал, мы с ней воевали на одной стороне.

Зачем вдове коллежского советника перегонный куб на сорок вёдер?

Ответа у меня не было, и это раздражало сильнее, чем если бы в листе стоял Функ.

— Порфирий Саввич, — спросил я. — Вы знали?

— Не знал, — стряпчий развёл руками. — Заявку подали нынче утром, через человека. Деньги внесены наличными, всё по форме. Что-нибудь ещё, Михайло Алексеевич?

— Нет. Торгуем.

Торги шли своим чередом, и до седьмого нумера мы досидели, как досиживают до конца долгой обедни.

Зала гудела. Оценщик за столом, красный, охрипший, выкликал вещи и цены, приказчики торговались за корыта, двое медников грызлись за медный лом, и всякий раз, как молоток бил по столу, кто-то в толпе крестился, кто-то плевал.

Я сидел у стены с Лемке и с Порфирием Саввичем, а торговал за меня приказчик Ознобишиной, которого купчиха прислала мне на этот случай. Так велел стряпчий, и был прав. Лекарь Салтыков, торгующий за краденый у него же куб, это разговор для гостиных, а приказчик с Апраксина это просто приказчик.

Предел свой я посчитал ещё дома. Столько-то есть, столько-то можно занять у барона, дальше нечем. Медь нынче дорога, война, и это знали все в зале.

— Нумер седьмой! — выкликнул оценщик. — Куб медный, перегонный, вёдер на сорок, с погибом горловины. Оценён в четыреста рублей. Кто даст четыреста?

— Четыреста! — Медник, рыжий, в кожаном фартуке поверх кафтана.

— Четыреста двадцать, — второй медник, чернявый, поменьше.

— Четыреста пятьдесят, — спокойно сказал приказчик Ознобишиной, и я поглядел на него с одобрением. Купчиха умела выбирать людей.

— Пятьсот!

— Пятьсот десять.

— Да что ж он, золотой у вас, что ли? — рыжий обернулся к зале. — Мятый весь, горло сбито…

— А ты не бери, коли мятый, — ответили ему из толпы, и зала засмеялась.

Оба медника торговались всерьёз, куб им был нужен на лом, медь есть медь. Мой приказчик поднимал спокойно, по десятке, как ему было велено, и не глядел в мою сторону.

— Ежели он выйдет за семьсот, герр Салтыков, — проговорил Лемке мне на ухо, — я подложу из своих. У меня отложено на новую полуду.

— Не подложите. Полуда нужнее.

К шестистам один медник отпал, махнув рукой. К семистам я подобрался к своему потолку и почувствовал, как у меня взмокла спина.