Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 43

Утром так утром. Но поглядеть печать я имел полное право и утреннему уговору этим не изменял.

Я подвинул свечу и поддел пакет ножом, чтобы повернуть его к свету.

И в эту минуту в дверь стукнули. Коротко, дважды, условным нашим стуком.

— Войди.

Гришка проскользнул в комнату и притворил за собой дверь. Он был в исподней рубахе, босой, взъерошенный, и я понял, что он поднялся с постели и шёл ко мне, не одеваясь, потому что не мог долежать до утра.

— Барин… — Голос у него сел, и он начал снова. — Барин. Кажется, я понял, кто в этом доме всё это время работал на врага.

— Говори, — сказал я и отодвинул пакет на край стола. Приглашение могло подождать. Такие слова ждать не могут.

Гришка облизнул губы и начал с того, что мучило его больше всего.

— Троих я насчитал, барин. Троих, у кого не сходится. Только вы дослушайте до конца, а после уж ругайте.

— Слушаю.

— Первая Глаша. Девка смирная, а шепчется у задней калитки с чужим. Приказчик какой-то, в картузе, по четвергам и по субботам, в сумерки приходит. Я два раза видал. Второй Капитон, истопник. Тихий мужик, его в доме не замечают вовсе, а ходит со двора не в свой час, и сапоги у него новые, юфтевые. На истопниково жалованье такие сапоги год копить надо, барин. Он и не копил, у Матрёны спрашивал я. А третий… — Гришка замялся и поглядел на дверь. — Третий Лука Осипович. Француз. По вечерам уходит и не сказывает, куда. Письма получает, я видел, с чужими печатями. Барин, вы не подумайте, я к нему со всем уважением, только вы велели глядеть на всех, вот я и…

— Стой. — Я поднял руку, и Гришка замолчал. — Про Луку Осиповича забудь. Насовсем. — Я говорил спокойно, но внутри у меня поднялось что-то злое и горячее. — За этого человека, Гриша, я стрелялся. Из-за него мы ломали такого врага, что тебе про него лучше и не знать. Он в этом доме уже давно учит Митю с Николенькой и ни разу, ни единым словом не солгал ни мне, ни барону. Подозревать его я не стану, и ты не станешь. Понял?

— Понял, барин. — Гришка выдохнул с явным облегчением. — Я и сам не верил. Только доложить был обязан.

— Обязан, — согласился я. — И правильно доложил. А теперь давай разбирать двоих.

Я поднялся и прошёлся по комнате. Думать мне всегда легче на ногах.

Нужно разобрать всю эту ситуацию. Продумать, как вытянуть всю правду и определить, кто виновен, а кто нет.

Гришка терпеливо ждал, когда я начну рассуждать. Он уже знал, как я обычно размышляю.

— Первое, — начал я. — Тот, кто подменил склянку, знал, где она стоит. В шкафу, в кабинете, на второй полке. Кто в доме это знал?

— Да все, барин, — пожал плечами Гришка. — Барон сам всем объявлял, чтоб не трогали.

— Верно. Значит, признак не годится. Второе. Шкаф ломали долотом. Стало быть, человек шёл в кабинет с долотом за пазухой и должен был там побыть один, не вызвав вопросов. Глаша убирает комнаты. Могла?

— Могла. Только с долотом ей куда? Под юбку? — Гришка хмыкнул. — Да и увидят. Девку с тряпкой в кабинете видят, а вот Капитона…

Он осёкся, потому что дошёл до того же, до чего дошёл я.

— А вот Капитона не видит никто, — докончил я за него. — Он топит печи во всём доме. В кабинете печь тоже. Ходит с дровами, с кочергой, с совком, и никому в голову не придёт спросить, что у него в руках и зачем он там. Истопника не видят, Гриша. Он как стены. Такого человека и надо покупать, ежели хочешь иметь глаза в чужом доме.

Гришка молчал и глядел на меня.

— Барин… Выходит, он?

— Выходит, что может быть он, — я остановился у стола. — Сапоги и отлучки — это ещё не долото. Улика мне нужна. Вещь, а не догадка. Иначе я обвиню человека, а он скажет, что сапоги ему тётка отписала, и будет прав, а я буду дурак.

— Так что делать?

— Глядеть теперь за одним. — Я загнул палец. — Куда ходит. Что носит. Где спит и что при нём. И за калиткой глядеть, кто с той стороны приходит. Про Глашу тоже узнай, что за приказчик, только тихо. Влюблённая девка — это одно, а девка на посылках у чужого — совсем другое, и путать их я не хочу.

— Сделаю.

— И ещё одно. Помнишь, Ртищев записывал человека в сером кафтане, что ходил вдоль забора за Рогаткой перед пожаром? Я рассказывал. Кто-то должен носить нашему истопнику серебро и приказы. Один и тот же человек, Гриша, редко меняет кафтан. Увидишь серого у калитки, не подходи, запомни лицо и час.

— Серого… Понял.

— И вот что ещё. — Я поглядел на него в упор. — Ежели он в самом деле тот, кого мы ищем, то долото у него где-то лежит. Такие люди инструмента не бросают, им жалко. Найдёшь долото, найдёшь и всё остальное.

Гришка кивнул, помялся у двери и всё-таки спросил.

— А ежели найду, барин? Хватать?

— Ни за что. Ко мне. Хватать будем вместе, и только когда я скажу.

Он ушёл, а я сел к столу и долго глядел на пакет с сургучом.

У меня на столе лежало приглашение к людям, которым не отказывают. И по этому же дому ходил истопник с долотом. В одну ночь, под одной крышей.

Что ж. Я привык, что жизнь моя здесь не умеет подавать блюда по очереди.

Утром пакет вскрывали, как барон и велел, при всех и честь по чести.

Семья собралась в столовой ещё до кофе. Пётр Кузьмич сидел во главе стола в парадном сюртуке, надетом, судя по всему, специально ради бумаги. Дарья Гавриловна складывала и раскладывала салфетку. Настя устроилась по правую руку от меня, чтобы читать третьей, но глядеть первой. Сергей стоял у окна, в зелёных очках, потому что утро было солнечное. Готье сидел на своём месте и делал вид, что ему всё это не любопытно, и вид ему не удавался.

Я сломал печать и вынул лист.

Бумага была плотная, с водяным знаком. Почерк канцелярский, безупречный. Я прочёл первые две строки, и дальше глаза мои пошли сами, а голова осталась на первых двух.

— Ну⁈ — не выдержал барон.

Я стал читать вслух.

Лекарю Мариинской больницы Михаилу Алексеевичу Салтыкову, то есть мне, объявлялось, что Её Императорское Величество Государыня Императрица Мария Фёдоровна изволила включить его в число лиц, приглашённых на летний праздник в Павловске, и что о дне и часе ему будет сообщено особо.

Я опустил лист.

Тишина за столом стояла такая, какой в этом доме ранее не бывало.

Первым на моих глазах ожил барон. Он поднялся из кресла, выпрямился во весь свой полковничий рост, открыл рот, ничего не сказал и сел обратно.

— Мать честная… — проговорил он наконец. — Михайло. Ты понимаешь, что это?

— Понимаю, Пётр Кузьмич. Приглашение на праздник.

— Приглашение на праздник! — Барон хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Он понимает! Дарья Гавриловна, вы слышите? Он понимает!

Дарья Гавриловна нас не слышала. Она крестилась, мелко и быстро, и глаза у неё были мокрые.

А я между тем и правда понимал, и пожалуй, лучше барона, потому что знал эту женщину не только по здешним разговорам, но и по учебникам истории своего века.

Мария Фёдоровна. Вдова императора Павла и мать нынешнего государя — это я знал твёрдо. Хозяйка Павловска, самая влиятельная женщина империи, перед которой сын, сказывали, до сих пор вставал, когда она входила. И она же хозяйка всего того, что здесь называли богоугодными заведениями. Воспитательные дома, приюты, вдовьи дома, больницы.

В том числе больница для бедных на Литейной. Моя Мариинская.

— Она ведь сама по больницам ездит, — негромко сказала Дарья Гавриловна, отняв руку от груди. — Мне сказывали. Сама ходит по палатам, сама в воспитательном доме сирот смотрит, кто как одет и что ест. Другая бы послала, а она сама. Такая государыня, Михайло Алексеевич, второй такой нет.

Вот и весь ответ на вопрос, над которым я ломал голову у Хвостовой.

— Пётр Кузьмич, — сказал я. — Мариинская больница чья?

— Известно чья. Её. Она её и ставила. — Барон осёкся и поглядел на меня. — Погоди… Ты думаешь…