Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 36

Кологривов сидел неподвижно. Потом поднялся, забрал свою тетрадь, у двери обернулся, и я приготовился к чему угодно.

— Плетнёва вашего пришлите ко мне, — проговорил он. — Всё обсудим. Будем теперь работать рука об руку. Вместе!

И вышел, не дожидаясь ответа.

Я остался сидеть. Из всех побед этой весны нынешняя обошлась мне дешевле всех, а стоила, пожалуй, дороже всех.

В пятницу, в десятом часу, я стоял в приёмных сенях Генерального сухопутного госпиталя на Выборгской стороне и глядел, как навстречу мне по коридору идёт человек, которого я до этого дня знал только по чужим рассказам и по собственной памяти о будущем.

Яков Васильевич Виллие на этот раз двигался быстро. Мундир сидел на нём, как вторая кожа. Он оглядел меня с ходу, сверху вниз и обратно, тем взглядом, каким я сам оглядываю больного у дверей, до всяких слов.

— Салтыков, — прозвучало это утверждением, ответа он не ждал. Твёрдые согласные выдавали в его речи шотландца, и слышно это было ровно настолько, чтобы помнить, с кем говоришь. — Пойдёмте. Говорить станем на ходу, у меня нынче четыре отделения.

И мы пошли.

Разговор, к которому я готовился четыре дня, начался посреди коридора, между рядами коек, и я быстро понял его манеру. В прошлый раз я недостаточно понял этого человека, чтобы точно знать, как с ним общаться.

Виллие не тратил слов на подходы. Он спрашивал, выслушивал и тут же спрашивал следующее, и по тому, куда шёл следующий вопрос, только и можно было понять, доволен ли он ответом.

— Ваши столбцы я читал сам. — Он на ходу отогнул край повязки у ближнего солдата, поглядел и вернул на место. — Все переломные дни в ваших хворях я изучил. Их ставит тот же?

— Да, мой помощник, лекарь Штосс. Записываем, как обычно. Правило одно на всех. Жар спал и сутки не возвращался, ставится день перелома. Других лекарей не допускаем.

— Отчего?

— Оттого что каждый лекарь заинтересован. Всякому из нас хочется, чтобы его больной переломил хворь поскорее, и рука сама тянет число на день раньше. Штосс ко всем равнодушен, я его за это и держу при себе.

— Подделать ваши столбцы можно?

— Можно, — ответил я. — Всякую бумагу можно. Оттого счёт у нас двойной, тетрадь Штосса и листы сиделок, порознь, и сходятся они раз в неделю. Разошлись, ищем, кто ошибся. Не разошлись, значит, правда.

Виллие остановился посреди прохода так резко, что шедшие за нами лекари едва в него не уткнулись.

— Комиссия правления допрашивала ваших сиделок порознь, — сообщил он. — Я читал и это. Сиделки счёта не путают. — Он двинулся дальше. — Теперь про сон. Я знаю, что вы усыпили больного. Зачем и как?

Ждал я этого вопроса. Набрал воздуху и заговорил так, как докладывал бы в своём веке на еженедельном разборе клинических случаев.

— В марте в гнойную палату поступил солдат артиллерийского полка, Тарас. Нарыв в брюхе, справа, созревший. Резать надо было в тот же день, либо к вечеру хоронить, — принялся говорить я. — Резать глубоко под одним опием нельзя, больной рванётся и порвёт себе нутро. У меня с осени стоял у аптекаря серный эфир, промытый, перегнанный дважды. Пары его, ежели дать их дышать через холст, усыпляют человека так, что он не чувствует ножа. Я дал их Тарасу. Каплями, по счёту, следя за дыханием. Он проспал всю работу, проснулся на перевязке и к вечеру просил каши. Живёт по сей день.

— Меру вы знали?

— Меры я не знал, — сказал я. — Знал порядок её и признаки, по которым видно, что человек дышит слишком глубоко. Скажу больше, господин инспектор. Я боялся. Перед работой я велел вынести из комнаты все свечи и лампаду и запретил топить печь, потому что пары эти вспыхивают от огня через пол-аршина. Работали при дневном свете, у окна. И ежели вы спросите, стал бы я делать это снова, отвечу. Стал бы. Тарас умер бы к вечеру, а с эфиром у него был путь к жизни. Я выбирал между верной смертью и опасной надеждой, и другого выбора у меня в тот день не было.

Виллие шёл молча, и молчание это длилось у него шагов двадцать. Потом он заговорил, и я услышал в его вопросах то, чего не ждал здесь ни от кого.

— Сколько раз вы это делали?

— Один.

— Доля. Счёт капель, вес больного, время сна, дыхание по минутам. Что было после сна: тошнота, жар, память. Всё записано?

— Всё, — ответил я. — До капли и до минуты.

— Перепишете для меня. Своей рукой, в одном списке, и ни в каком другом месте этих записей быть не должно. — Он поглядел на меня коротко. — Управа врачебная неведомых составов не жалует, и в этом она права, ибо на всякого думающего лекаря приходится десять коновалов, которые начнут капать меру совершенно бездумно. Оттого пока что об этом стоит молчать. До определённого времени. А когда время этому настанет, господин Салтыков, судьёй буду я. Устраивает вас такой уговор?

У меня по спине прошло тепло. Виллие не стал ни ужасаться, ни запрещать. Он потребовал числа, назначил порядок и взял дело под свою руку, и был это единственный человек в империи, который отозвался на эфир так, как надо.

— Устраивает, господин Виллие.

— Хорошо. — Мы вошли в следующую палату, и он опять заговорил на ходу. — Теперь третье, ради чего я вас, собственно, и звал. Я составляю новую фармакопею для армии. Книгу, по которой всякий полковой аптекарь обязан будет готовить и проверять лекарства.

Точно! Об этом я помню из курса истории медицины. Виллие действительно составлял такую книгу.

А потому я промолчал, чтобы услышать, к чему он ведёт.

— И у меня в этой книге дыра, — заговорил он. — Хинная кора. Казна её покупает возами, а проверять умеет только на язык. Горько, стало быть — хина. Меж тем в госпиталях ходит прозвание, которое вы, полагаю, слыхали. Функов порошок.

Вот как. Интересно. Изобрели мы, а порошок Функов.

Хоть всю эту поганую организацию на дуэли вызывай!

— Слыхал, — ответил я спокойно. — От человека, который принимал его в полку. Которому лучше от этой гадости не стало.

— Именно. — Виллие остановился у окна. — Расскажите мне про вашу пробу. Мне доносили и о ней.

Рассказывать про пробу, умолчав о Функе, было нельзя, а жаловаться на аптекаря я не желал, и я выбрал третью дорогу. Изложил всё так, как излагают врачебный случай.

— Этой весной ко мне пришёл купец Ерофеев, москательный торговец. Взял партию коры у известного торгового дома и просил бумагу, что товар добрый. Проба у меня двойная. Щепоть толчёной коры в кислую воду, склянку на солнце, и добрая кора отдаёт в воду голубоватый огонёк, его видно глазом. Рядом ставится склянка с корой заведомо доброй, для сравнения.

— А вторая проба?

— Вторая проба на вес и выпаривание. Ерофеевская кора показала половину силы против доброй. Я написал ему бумагу о том, что показала проба, и ничего сверх того. Кто и почём ему эту кору продал, в бумаге моей не стоит. Моё дело мерить, а не обличать.

— Мерить, а не обличать… — повторил Виллие, и мне показалось, что слова эти он взвесил и запомнил. — Пробу вашу опишете для фармакопеи. Подробно, с мерами, так, чтобы её сумел повторить полковой аптекарь средних способностей. Это первое. Второе. Ваш двор за Рогаткой варит хинную соль, я и это знаю. Позже пришлёте мне пробную партию с ценой. Казённые поставки решаются не мною одним, но моё слово в них весит. Ежели соль ваша окажется той же силы, что ваши столбцы, разговор будет коротким. И благим для нас обоих.

Я наклонил голову. Внутри у меня работал счёт, быстрый и радостный. Описание пробы в военной книге означало, что подделку станут ловить по всей армии моим способом. А пробная партия означала дорогу, о которой я думал с той минуты, как впервые услыхал про Функов порошок.

— И последнее. — Виллие отвернулся от окна и поглядел на меня в упор. — Мира с Францией нет. Войны, положим, тоже нет, и когда армия вернётся в поле, не знает никто, полагаю, что и государь наш не ведает. Знаю я одно. К тому дню госпитальная часть должна стоять готовой, а у меня на неё людей нет. Есть чины и есть бумаги, а людей нет. Вы мне надобны, Салтыков. В поле, при деле, с вашими столбцами и с вашими руками. Что скажете?