Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 31

— Патрон общества, Елена Кирилловна. Порядок.

— Порядок… — Она усмехнулась. — Ну, тогда и у меня для вас есть кое-что по порядку. Взгляните на вторую залу.

Я взглянул туда, куда она показала глазами, и увидел у стола с книгой Функа. Румяный, любезный, в отличном сюртуке, он что-то говорил Порфирию Саввичу, а тот записывал.

— Вы его пригласили, — сказал я.

— Пригласила. — Гагина глядела мне в лицо с откровенным удовольствием. — Он изъявил желание жертвовать. Прилюдно и щедро. Отказать жертвователю на богоугодное дело я не могу, да и не хочу, деньги ваши, вам и брать. — Она чуть склонила голову. — А вы, сударь, привезли ко мне в дом всё семейство Бутурлиных до последнего дитяти. Мы квиты.

Крыть тут было нечем. Я уже понял, что затеяла Гагина. Ей не понравилось, что я отказался следовать за ней попятам. И не понравилось, что я привёл сюда Анастасию Бутурлину. Это её и взбесило.

Уверен, она почувствовала, в чём подвох.

И потому решила отомстить. Что ж, такого и стоит ожидать от чересчур ревнивой женщины. И, признаться, именно этого я и ждал.

Функ как раз заканчивал писать, и в книге против его имени я прочёл пятьсот рублей, выведенных так, чтобы прочли и все прочие.

— Господин Салтыков! — Он обрадовался мне совершенно искренне. — А я вот. Дело ваше богоугодное, и я, знаете, много о нём думал. Мы с вами торгуемся, дерёмся, а больные-то ни при чём.

— Благодарю, — сказал я. — Деньги пойдут на лечебницу за Рогаткой. И вы это прекрасно знаете.

— Вот и славно. — Функ понизил голос, оставив улыбку на прежнем месте. — А заодно и весь город увидит, что аптекарь Функ жертвует на заведение господина Салтыкова. И ежели после этого господин Салтыков станет во всеуслышание бранить наши свидетельства, оно будет выглядеть некрасиво, не находите?

Пятьсот рублей за то, чтобы заткнуть мне рот. Дёшево же он меня оценил! Неужто не понимает, что меня не купить?

— Не нахожу, — ответил я. — Проба говорит о коре, а не о жертвователях. Кора ваша от этих пятисот лучше не сделается.

— Экий вы, — с удовольствием сказал Функ. — Ну, попробуем.

И тут в дальнем конце залы я увидел второго.

Стоял он у колонны, в стороне, с бокалом, которого не пил, постаревший, в сюртуке, знавшем лучшие дни, и от прежнего его лоска я не увидел ничего.

Аристарх Модестович Красовский собственной персоной.

Тот самый, что писал ложные свидетельства о безумии, чтобы у вдов и купчих отбирали имения. Тот, кого я вывел на чистую воду в правлении и кому за это управа запретила освидетельствования по опекунским делам. Он тогда продал выезд и съехал с Мойки на Казанскую.

И вот он преспокойно стоял в доме той самой вдовы, которую едва не объявил сумасшедшей.

Я поглядел на Гагину, которая стояла у дверей. И смотрела она на него с неприязнью. По крайней мере тут я понял, что хотя бы этого человека она сама не звала.

Скорее всего она вообще не понимала, что творит. Женщина она не глупая, но решила из ревности досадить мне и допустила множество ошибок.

Значит, Красовский приехал при ком-то. Домашний лекарь может войти в любой дом, если его привезла с собою больная, которую он наблюдает. А хозяйке выставить его за дверь при полутора сотнях гостей означало устроить скандал.

Выгнать его она не могла, и он прекрасно знал это, когда ехал.

Мой взгляд он поймал сразу и пошёл ко мне сам, спокойно, как ходят к старым приятелям.

— Господин Салтыков.

— Аристарх Модестович.

— Наслышан о ваших успехах. — Он говорил тихо и без всякой злости. — Должность, отделение, собственное заведение за Рогаткой. Быстро вы растёте.

— Тружусь.

— Труд — дело почтенное. — Красовский повертел нетронутый бокал. — Я тоже трудился. Двадцать лет. И знаете, что я понял за нынешнюю зиму, покуда ходил к больным пешком? Что человека губит не враг. Человека губит то, чем он больше всего гордится.

— Это как же?

— А так. Вы вот гордитесь тем, что лечите по-новому. — Он поглядел на меня наконец. — Помяните моё слово, сударь. Тем вас и накроет.

Он поклонился и отошёл, а я остался стоять с бокалом в руке и с очень скверным чувством.

Разложить это чувство мне удалось только к полуночи.

Красовский вовсе мне не грозил, потому что не в том он положении и слишком для этого умён. Он получал удовольствие. Так реагируют, когда знают то, чего не знает собеседник.

А знать он мог только одно. Что против меня уже началась очередная война.

Просто я пока что об этом ничего не знаю.

Подписка тем временем шла превосходно. Порфирий Саввич насчитал к полуночи больше четырёх тысяч, и это покрывало нам и мастерскую, и лечебницу до самой осени.

Барон Бутурлин был совершенно счастлив и гремел на всю залу, рассказывая про свой патронат, про проверку коры, про то, как его знакомый лекарь меняет столицу и лекарское дело.

Дарья Гавриловна светилась, а Настя стояла у клавикордов и слушала музыку.

Хороший был вечер, лучший за весь год.

До некоторого времени.

Барон поднялся говорить около полуночи.

Он встал у своего кресла с бокалом, и зала притихла, потому что старика в свете любили. Первую фразу он сказал про то, что богоугодное дело есть первая обязанность дворянина, потом вторую, про больницу, а на третьей остановился.

Я стоял в десяти шагах и увидел это раньше всех, потому что я всегда гляжу на людей по-лекарски и ничего не могу с этим поделать.

Лицо у него сделалось серым, с восковым отливом, и такое я видел много раз. Бокал в руке пошёл вниз, вино плеснуло на манжету, и барон этого не заметил.

Потом он потянулся к спинке кресла, промахнулся и сел мимо.

Возле него я оказался на третьем шаге.

— Пётр Кузьмич. Глядите на меня.

Глядел он мутно, и я взял его руку и нашёл жилу.

Пульс шёл сорок в минуту, медленно и тяжело, и на каждом седьмом-восьмом ударе проваливался, вроде как кто-то выдёргивал удар из ряда.

Такого пульса у него не бывало никогда. Ни разу за всё время, что я его веду. Наперстянка держала его сердце ровно, шестьдесят с небольшим, и я мерил это своими руками двое суток назад.

— Тошнит? — спросил я.

— Мутит… — выговорил барон. — С обеда мутит. Я думал, устрицы…

Кругом уже собирались, кто-то кричал послать за водой, Дарья Гавриловна проталкивалась ко мне, и я слышал её голос, но не слушал.

А барон тем временем поднял руку, показал мне на канделябр и сказал жалобно, как ребёнок.

— А отчего свечи-то нынче жёлтые? Жёлтые и с ободом. У всех такие?

И вот тут у меня внутри всё оборвалось, потому что слова эти я знал. Я слышал их совсем недавно.

Тут до меня и дошло, что его отравили.

Сорок ударов с провалами, тошнота с обеда и жёлтый свет с ободом не складывались у меня ни в грудную жабу, ни в удар. Это был яд определённого свойства.

Кто и каким образом его отравил, я не знал. На всё это нужно было время, которого у меня не было. Знал я только то, что барона отравили, и что отрава эта уже в нём, и что она сейчас медленно останавливает ему сердце.

— Всех вон из комнаты, — скомандовал я, не поднимая головы. — Окна отворить. Дарья Гавриловна, ноги ему поднимите повыше, вот так, на подушки. Сергей, ко мне.

Работать мне было нечем: ни сумки при мне, ни инструментов, да и дом чужой.

Я стал вспоминать, что в этом доме может найтись из того, что мне сейчас нужно, и уже поднялся, чтобы идти на поиски самому, потому что послать было некого.

И тут в залу вбежал человек.

Лакеи так не бегают. Это был мужик с улицы, в верхней одежде, мокрый и закопчённый, и я узнал его сразу, потому что вижу его у ворот всякий день. Караульный с Лекарского двора, из ртищевских отставных.

Караульный рванулся ко мне через расступающихся гостей.

— Барин! Михайло Алексеевич! Горим!

Зала за моей спиной ахнула.

— Сарай занялся, где варка! — Караульный хватал воздух. — Спирт там, бочонок! Ветер на вашу личную лечебницу тянет! Антон Николаич велел бежать за вами, а сам с мужиками…