Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 24

Одно неверное движение, один взгляд, замеченный прислугой, и я бью разом по трём местам. По имени девушки, которое здесь не чинится ничем, по сердцу больного и по делу, которое кормит уже дюжину людей.

Стало быть, молчать и виду не подавать. Год я подожду, а через год, коли всё будет живо, пойду говорить с Петром Кузьмичом так, как здесь положено, по-людски, сватом, с открытым забралом.

На слове «через год» я себя и поймал. Впервые за обе жизни я загадывал вперёд не операцию и не постройку. Я загадывал собственное будущее, причём в этом веке, в этом городе и в этом доме. Прежний я счёл бы это слабостью. Нынешний счёл припасом, ради которого стоит беречь голову.

Я не просто так игнорировал Гагину. Я уже несколько месяцев рассматривал дочь Петра Кузьмича в качестве потенциальной будущей супруги. Есть в ней что-то, что приходится мне по душе, и я даже сам себе объяснить это пока не могу.

Но сейчас это не важно. Время всё расставит по своим местам.

А покуда нельзя ничего сделать, можно было сделать одно — честное и при всех.

Зимой, над разложенными рисунками, я уже заводил с ней разговор об имени в книге, и она мне тогда отказала. Причём не из робости и не из ложной скромности. Довод у неё был один, и он бил насмерть.

Барышне в печати стоять нельзя. Скажут, Бутурлины дочь в наборщицы отдали, и заругают за это отца, а вовсе не её. Я тогда уступил, потому что крыть было нечем, и мы сошлись на двух буквах «Н. Б.», а в столе у меня с той поры лежит написанный моей рукой лист о том, что все рисунки к сей книге исполнила Настасья Петровна Бутурлина.

Уступка эта грызла меня всю зиму.

А нынче я вдруг увидел, что довод теперь не имеет значения, и исчез он третьего дня, за Рогаткой.

Книга моя выходит теперь не частным сочинением лекаря Салтыкова. Она выходит изданием того попечительного общества, что мы третьего дня учредили и коему даже имени ещё не подобрали. Зато патрон у него уже есть, который сидит нынче напротив меня за столом. То есть с этой минуты вопрос решает не свет и даже не я. Его решает отец.

И ежели отец дозволит сам, вслух, при жене, при детях и при прислуге, то никакого «Бутурлины дочь отдали» я уже не услышу. Выйдет ровно обратное. Получится, что это решение угодно самим Бутурлиным, а на угодное роду свет ворчит вполголоса и быстро смолкает.

Стало быть, говорить мне надо с ним самим, и прилюдно, чтобы после не переигрывали.

— Пётр Кузьмич, — сказал я, когда убрали посуду. — Книга моя лекарская к лету будет готова к печати. Рисунки к ней, вы знаете, исполняет Настасья Петровна, и рисунки эти лучше всякого моего текста. Прошу вашего дозволения назвать её имя в предисловии, полностью, как рисовальщицу.

Стол притих, и Настя над своей чашкой стала очень прямой, на меня не глядя.

— Имя девицы… в печатной книге… — Барон посопел, поворочался в кресле. — А что, Михайло, разве такое нынче делается?

— В Европе делается. У нас будет впервые. Работа её, и имя должно быть её. Я так считаю.

— И это весь аргумент? — хмыкнул он.

— Пётр Кузьмич, тут дело такое, что решить его можете только вы. Настасья Петровна зимой мне отказала, по-умному. Сказала, что заругают вас, — пояснил я. — Так вот, ежели дозволение будет ваше и произнесено оно нынче, при всех, ругать станет некого.

— Вот так, значит… — Барон поглядел на дочь, на жену, опять на меня, и в глазах его что-то ворохнулось, чего я предпочёл не разбирать. — А, пусть. Дозволяю. Пусть знают Бутурлиных.

— Полностью? — спросила Настя, и это было первое, что она произнесла за весь завтрак. — Не буквами?

— Полностью, — ответил я. — Анастасия Петровна Бутурлина, рисовальщица. Буквы пусть остаются тем, кто работает хуже вас.

Она кивнула, очень ровно, как кивают, когда боятся расплескать лицо, и до конца завтрака разглядывала скатерть.

Дарья Гавриловна ничего не сказала, только поднялась, чтобы позвать слуг, и по дороге тронула дочь за плечо, вроде бы поправляя ей воротник.

Деньги на переторжки собрались скорее, чем я смел рассчитывать, и благодарить за это следовало свинцовые белила.

Её превосходительство Хвостова, у которой за несколько дней чистого лица посветлела кайма на дёснах и воротился сон, разнесла историю своего исцеления по гостиным вернее всякой газеты. К концу недели в общество явились с пожертвованиями двое, потом ещё четверо, и Штосс, заводивший на каждого лист в книге, ворчал, что чернил у него уходит больше, чем на всю гнойную палату.

Из жертвователей мне особо запомнился один, отставной провиантский чиновник, тучный и одышливый. Он привёз двести рублей, долго пыхтел, оглядывая двор, а на прощание осведомился, будет ли при заведении доска с именами благотворителей и достаточно ли крупными буквами станут писать.

Ох, до чего же забавно… Это ведь я придумал. Ещё когда мы собирали деньги в доме Гагиной для поддержки Мариинской больницы. Тогда я сочинил хитрый план, благодаря которому дворяне начали соревноваться друг с другом, кто больше денег пожертвует.

Слух об этом пошёл и теперь тот же план играл мне на руку при создании уже моего собственного общества.

Я заверил, что доска будет и что буквы подберём по вкладу. Он уехал совершенно счастливый, а Штосс, заносивший его в книгу, проворчал, что за буквы покрупнее можно бы брать отдельно, по таксе.

Я велел ему эту мысль записать. В каждой шутке Ивана Георгиевича сидели финансовые хитрости.

В итоге вышло всё замечательно.

Барон Бутурлин подсказал мне форму, которая работала сама, моего участия не требуя. Никто не давал денег лекарю Салтыкову, это было бы неприлично. Все жертвовали на богоугодное заведение под патронатом барона Бутурлина, а это было почтенно, и об этом можно было приятно упомянуть за картами.

В четверг же ко мне на двор приехала Гагина.

Возок её я узнал раньше, чем разглядел герб на дверце. Таких лошадей за Рогаткой не держат отродясь. Караульный из ртищевских отставных распахнул ворота с таким лицом, будто въезжала государыня.

— Сознавайтесь, Михайло Алексеевич, — она подала мне руку и не спешила её отнимать. — Вы нарочно забрались в этакую глушь? Чтобы дамам ездить было далеко?

— Чтобы дым соседям в окна не шёл, Елена Кирилловна.

— Дым. — Она наконец отняла руку и повела глазами по двору. — У вас на всё найдётся ответ про дым или про гной. Прячетесь вы за своим ремеслом, сударь, как за забором. И забор, я гляжу, вы себе выбрали высокий.

— Забор достался от прежних хозяев.

— Вот про прежних хозяев весь город и говорит. — Она пошла вдоль печи хозяйским шагом, а я двинулся следом. — Купить логово собственных врагов! Одни восхищаются, другие крутят пальцем у виска.

— А вы к которым?

— А я к завидующим. — Гагина провела перчаткой по кладке и поглядела на палец. — Чисто. Даже здесь у вас чисто, даже печь вымыта… Знаете, что меня в вас злит больше всего? Вы всё делаете всерьёз. С вами невозможно поиграть, вы тут же принимаетесь строить.

— Играть я не мастер. Меня в детстве обыгрывали все.

— Не верю ни единому слову. — Она рассмеялась и повернулась ко мне. — Ну да ладно, я к вам по делу, и дело прескучное.

Бумаги общества она всё это время держала под мышкой и до сих пор про них ни разу не вспомнила. А тут вспомнила и вручила мне разом, не глядя.

— Прескучное дело, Елена Кирилловна, я люблю.

— Тогда слушайте. Хочу дать в моём доме вечер. В пользу вашего нового заведения, с музыкой и с подпиской. Гости у меня подбираются денежные и до смерти скучающие, а скучающий человек с деньгами подписывается щедро.

Отказаться было немыслимо. Вечер в её доме покрывал разом половину наших нужд, и как попечительница она имела на него полное право.

— Общество будет вам благодарно.

— Общество… — Она улыбнулась одними углами губ. — Общества мне мало, сударь. Условие у меня одно, и оно скромное. На вечере надобны будете вы. Подле меня. Весь вечер, от первого гостя до последнего.