Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 1

Ренар поклонился мне, коротко и безупречно, и вышел на крыльцо, не оглянувшись. Хлопнула дверь. С улицы потянуло морозом.

Я остался в передней один и первую минуту просто стоял, глядя на эту дверь.

Дуэли в империи запрещены. Это я знал не хуже всякого дворянина. Ещё покойная государыня своим манифестом объявила поединки делом уголовным, и по букве закона выходило вот что. Убьёшь противника, пойдёшь под суд как убийца. Ранишь, ответишь как за увечье. А не убьёшь и не ранишь, всё равно ответишь, потому что самое согласие на дуэль есть преступление, и лишают за него чинов, места, а бывает, и ссылают. Секундантам достаётся наравне.

Всё это писано в законах чёрным по белому, и всякий это знал, и всякий, кому надо было, стрелялся всё равно.

Знал и я. И принял.

Отчего принял? Вот тут я и заставил себя ответить честно, потому что врать самому себе в передней у Загряжских было и глупо, и поздно.

Не от гордости. За эти полгода я уже научился применять гордость лишь тогда, когда мне это нужно. Я и на «вы» с подлекарями привык, и оплеухи от смотрителя глотал.

И не от храбрости: храбрость в такой ситуации — понятие неадекватное. Тут бы о своей жизни подумать.

Но…

Но решение я это принял из расчёта. Холодного, скверного и, увы, верного.

Там, в зале, сидело пятнадцать человек. И все пятнадцать видели, как Ренар увёл меня в переднюю, и все до единого понимали, зачем. Не для того, чтобы поговорить о погоде. И ежели бы я вышел сейчас обратно к ним и объявил, что вызова не принимаю, они бы поняли и это. Поняли бы так, что рубец я читал вслух из одной злобы, безо всякой науки, и что струсил, как дошло до ответа.

И тогда рухнуло бы не моё доброе имя. Чёрт бы с ним, с добрым именем. Рухнуло бы всё, что на нём стояло. Попечительство с его двумя тысячами. Прививание, на которое я уговаривал людей своим честным словом. Ответ перед правлением, за которым лежит донос. Показание Готье, которое кто-то должен был отнести дальше. Человек, которого при всём городе назвали трусом, никого больше не убедит ни в чём. Ни в оспе, ни в хине, ни в правде.

Так что я принял вызов не потому, что хотел стреляться. А потому что не мог отказаться.

Вот и вся честь.

За спиной у меня отворилась дверь.

Из залы, тяжело ступая, вышел барон Бутурлин. Он был здесь весь вечер, у старого своего сослуживца. Я видел его седую голову у дальнего стола, а после про него забыл. Он-то про меня не забыл. Он видел всё до конца.

Пётр Кузьмич затворил за собой дверь плотно. Постоял. Оглядел переднюю, будто искал, кого тут ещё нет.

— Ну, — сказал он негромко. — Вызвал?

— Вызвал.

— И ты…

— Принял.

Он кивнул, как кивают докладу, и не сказал ни слова из тех, что я ждал. Ни «дурак», ни «зачем», ни «что теперь». Отставной полковник знал эту материю не по книгам, и лицо у него сделалось таким, каким я его ещё не видел. Спокойным и очень старым.

— Оружие за кем? — только и спросил он.

— За мной. Он сказал, что не привередлив.

— Место, час?

— Тоже за мной.

— Секунданты у него есть?

— Обещал прислать завтра.

— Стало быть, и у тебя будут. — Он поглядел на меня в упор. — Один уже есть, стоит перед тобой. Второго найдём.

— Пётр Кузьмич, вам нельзя…

— Мне много чего нельзя. — Барон снял с крюка мою верхнюю одежду и подал мне, как подают младшему. — Одевайся, домой поедем.

Мы вышли на крыльцо. Мороз стоял жуткий, звёзды висели над головой, и сани уже подавали. Барон застёгивал шубу медленно, и я видел, что он собирается с духом.

— Ты мне вот что скажи, Михайло. — Он не поднимал глаз от крючков. — Стрелять-то ты умеешь?

И тут я ответил ему единственно возможным образом.

— Нет, Пётр Кузьмич. Не умею вовсе.

Следом он велел срочно ехать домой, и я спорить не стал.

Много дней я жил в каморке при лекарской и не ездил на Литейную вовсе, чтобы не таскать заразу в дом, где дети. Но оспа кончилась. Карантин снят, Гущин выписан, двадцать девять человек привиты и все живы. Оснований прятаться в больнице у меня больше не было, и барон это понял раньше меня.

Дом Бутурлиных встретил меня так, как встречает дом, а не постой.

Дарья Гавриловна всплеснула руками в дверях, ахнула, увидев, что на мне лица нет, и тут же, не дожидаясь ответа, велела топить мою комнату, греть воду и подавать ужин, хоть и первый час ночи.

Митя с Николенькой, разбуженные шумом, вылетели в рубашонках и повисли на мне с двух сторон, и младший тут же потребовал показать, где я привил себя, потому что дворня говорила, что рука у лекаря теперь железная.

Настя вышла последней, в наброшенной шали, поглядела на меня, покраснела, уронила подсвечник и убежала.

Барон стоял в дверях и глядел на всё это молча.

Я ходил по дому, где не был много дней, и трогал вещи. Перила. Спинку кресла в гостиной. Косяк, к которому Николенька привык приваливаться, когда врал. И тепло это становилось непереносимым, потому что я вернулся домой ровно накануне утра, с которого мог не вернуться.

Никто, кроме барона, не знал. Дарья Гавриловна распоряжалась, чтобы подали ужин. Дети таращились. Настя гремела чем-то за стеной. Дом жил, и я в нём был живой, и до утра четверга у меня оставалось чуть больше суток.

В комнате моей было натоплено и пахло воском. На столе лежала книга, заложенная на середине, и в ней, между страницами, торчала закладка. Вышитая, синим по белому, крестиком. Кривовато. Настя.

Я вынул её, повертел и положил на место. Не время. Совсем не время.

Во флигель я пошёл уже за полночь, потому что мимо этой двери пройти не мог.

Готье не спал. Он сидел в постели, обложенный книгами, и застуда с него сходила, я видел это по лицу. Он посмотрел на меня, и по лицу моему, надо думать, что-то понял, потому что отложил книгу.

— Что случилось, господин Салтыков?

Я сел и сказал ему.

Он выслушал молча, до конца. А потом лицо у него сделалось таким, что я пожалел, что пришёл.

— Из-за меня.

— Из-за него, Лука Осипович. Он вызвал.

— Из-за меня. — Он сказал это тихо, но так, что спорить было нечего. — Сколько же я носил это имя и молчал. Знаете, для чего молчал? Не за себя боялся. Я боялся, что кто-нибудь погибнет из-за того, что я знаю. Так и вышло. Только не я. Вы.

— Никто ещё не погиб.

— Не погиб. — Он поднял на меня глаза. — Скажите мне, господин Салтыков, честно, как вы умеете. Вы стреляете?

Второй раз за вечер меня спросили об этом, и второй раз я ответил правду.

Он долго молчал.

— Тогда позвольте я вам скажу то, чего никто не скажет. — Голос у него окреп. — Он стреляет. Он умеет. Он много лет жил по чужим городам, и до Петербурга дожил не оттого, что везло. Не давайте ему стрелять первым, если это будет в вашей власти. И не глядите ему в лицо, глядите на руку. Это всё, чем я могу вам помочь, и я бы отдал за это остаток жизни, кабы кто взял.

— И я ценю это, друг, — кивнул я. — Но не беспокойтесь, Лука Осипович. Я сделаю всё, чтобы уйти оттуда живым.

Секунданты Ренара приехали в девятом часу утра, вежливые до отвращения.

Двое, оба незнакомые, оба во французском платье и с русскими фамилиями, из тех эмигрантских домов, где принимают лионского страдальца. Держались безупречно, глядели мимо. Барон принял их у себя в кабинете, при мне, и разговор шёл так, будто договаривались о продаже лошади.

— Господин Ренар подтверждает, что оружие, место и час на выбор господина Салтыкова, — сказал старший. — Он в этом деле не привередлив.

— Знаю, слыхал, — буркнул барон. — Ну, Михайло. Твоё слово.

И вот тут вместо чести заработала голова.

Шпага отпадала сразу. Против человека, прошедшего революцию, Марсель и прочие напасти, выйти со шпагой значило подставить горло, и я это понимал так же ясно, как понимаю, что кровь красная. Оставались пистолеты.