Развод. Сахар и яд (СИ) - Славцева Яра - Страница 6

— Я всегда это делал.

— Нет, — покачала она головой. — Не всегда. Иногда ты просто воевал со всем миром и забывал сказать нам, что мы вообще-то твоя сторона.

Удар точный. Честный. Заслуженный.

Я опустил взгляд.

— Прости.

Она замерла.

— Еще раз скажешь такое — я начну подозревать, что тебя подменили.

— Поздно. Сам себя иногда не узнаю.

Повисла пауза. Не неловкая. Опасная.

Потому что в ней уже было слишком много сказанного и еще больше того, что рвалось наружу.

Я поднял руку и дотронулся до ее щеки.

Очень медленно.

Будто спрашивал разрешения, хотя руки мои, как назло, давно его не спрашивали — просто тянулись к ней сами.

Она не отстранилась.

Только прикрыла глаза на секунду.

— Не надо, — шепнула едва слышно.

— Почему?

— Потому что если ты сейчас меня поцелуешь, я не смогу сделать вид, что между нами еще что-то осталось недосказанным.

— А может, и не надо делать вид?

Ее губы дрогнули.

Она была уже на грани. Я видел. Чувствовал.

Еще полшага.

Еще одно слово.

Еще один вдох.

И в этот момент в дверь постучал Коля.

Я мысленно выругался так длинно и изобретательно, что сам бы себе поаплодировал.

— Да, — рявкнул я.

Коля сунулся в кабинет с лицом человека, который очень уважает мое право на личную драму, но новости важнее.

— Нашли следы у западного забора. И… вам лучше это увидеть.

Он протянул мне пакет.

Внутри лежала детская фотография.

Старая.

На ней были Вера. Я. Миша, совсем маленький. И беременная Соней Вера — смеющаяся, злая на солнце, живая, моя.

На обороте маркером было написано:

«Счастливые семьи легче ломать».

Я поднял глаза на Веру.

И в ту же секунду понял: whoever this is, it's personal now beyond business. Need Russian. We keep in Russian.

— Собирай детей, — тихо сказал я. — Вы едете завтра не просто из дома. Вы исчезаете для всех.

Ее лицо побелело.

А я впервые за долгое время по-настоящему захотел убить человека.

---

Глава 8. Вера

Глава 8. Вера

Утро началось не с кофе.

Утро началось с того, что Максим объявил:

— Сегодня вы уезжаете.

Я стояла посреди гардеробной с Сониным розовым чемоданом в руках и медленно переваривала услышанное.

— Прости, что?

— Я вывезу вас в дом за городом.

— Мы и так за городом.

— Еще дальше.

— Максим, это звучит как начало очень дорогого похищения.

Он застегивал часы с тем лицом, с каким, наверное, императоры подписывали указы о ссылке несогласных.

— Сутки-двое. Пока я не пойму, кто это.

— А я, значит, просто покорно поеду в неизвестном направлении?

— Да.

— Изумительно. Люблю, когда за меня все решают до завтрака.

Он посмотрел на меня в зеркало.

— Вера.

— Нет, правда. Почему бы и нет? У меня же нет работы, планов, воли, личности. Я декоративный фикус с детьми.

— Ты драматизируешь.

— А ты офигел.

Он развернулся ко мне.

— Я не отпущу вас туда, где вас могут достать.

— А ты спросил, хочу ли я, чтобы меня куда-то отпускали вообще?

— Если бы я спрашивал, ты бы спорила три часа.

— Конечно! Потому что я живая! Ты это помнишь?

В дверях возникла Соня с единорогом под мышкой.

— Вы уже ругаетесь или еще по-старому общаетесь?

Мы одновременно замолчали.

Максим прикрыл глаза.

Я выдохнула.

— Солнышко, — сказала я максимально ласково, — пойди, пожалуйста, к брату.

— А если у вас сейчас будет романтическое напряжение, можно я потом зайду?

— Нельзя, — процедил Максим.

— Жадные, — заключила дочь и ускакала.

Как только она скрылась, я снова повернулась к нему.

— Никуда я не поеду, пока ты не объяснишь, что за дом.

— Мой.

— Еще один?

— Да.

Я всплеснула руками.

— Конечно. Почему я вообще удивляюсь. У некоторых мужчин любовницы. У моего бывшего — запасная недвижимость на случай апокалипсиса.

— У тебя всегда был талант звучать оскорбительно даже в фактах.

— А у тебя — бесить даже в молчании.

Он шагнул ко мне.

— Там безопасно.

— А здесь нет?

— Уже нет.

— И ты останешься здесь один?

— Да.

Вот тут во мне что-то щелкнуло.

— Нет.

Он прищурился.

— Что значит «нет»?

— То и значит. Я не увезу детей и не оставлю тебя здесь одного, как приманку для психопата.

— Вера, это не обсуждается.

— Ошибаешься. Еще как обсуждается. Я, между прочим, тоже умею принимать решения.

— Ужасно.

— Зато быстро!

— И импульсивно.

— Лучше импульсивно, чем как ты — с лицом мраморного памятника и эмоциональной жизнью сейфа!

Он вдруг усмехнулся.

— Ты переживаешь за меня.

— Не льсти себе.

— Переживаешь.

— Максим…

— Скажи честно.

Я открыла рот.

Закрыла.

Ненавидела, когда он так делал — вставал напротив и спокойно ждал, пока я сама запутаюсь в собственных чувствах.

— Да, — выпалила я. — Да, я переживаю. Доволен? Ты отец моих детей, ты невыносимый, самоуверенный, прекрасный идиот, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Все? Тебе достаточно пищи для самолюбия?

В комнате стало тихо.

Очень.

Он даже не моргал, глядя на меня.

— Повтори вторую часть.

— Обойдешься.

— Вера.

— Нет.

— «Прекрасный идиот» мне понравилось.

— Господи, какой же ты…

Он вдруг обнял меня.

Просто взял и обнял.

Крепко. Резко. Так, будто я и правда могла исчезнуть, если он не удержит.

Я сначала замерла, как последняя дура.

А потом уткнулась лбом ему в грудь и зажмурилась.

От него пахло чистой рубашкой, чем-то древесным, кофе и этим проклятым ощущением дома, которого мне так не хватало все эти годы.

— Не надо так делать, — прошептала я.

— Как?

— Как будто я могу расслабиться рядом с тобой.

— А ты можешь?

— Это провокационный вопрос.

Он тихо выдохнул мне в волосы.

— Поезжай. Пожалуйста.

Всего одно слово.

Пожалуйста.

Максим Орлов и «пожалуйста» в одном предложении — это уже почти стихийное бедствие.

Я отстранилась и посмотрела на него снизу вверх.

— На двое суток.

— Хорошо.

— Каждый час связь.

— Хорошо.

— Дети всегда со мной.

— Да.

— И если я пойму, что ты что-то скрываешь…

— Ты вернешься и убьешь меня деревянной лопаткой, я помню.

— Уже хорошо, что ты обучаемый.

Он чуть улыбнулся.

И так смотрел на меня, что у меня снова стали подкашиваться колени. Это вообще законно — так смотреть на женщину, с которой ты уже официально разведен?

Через час мы грузились в машины.

Да, именно «машины». Во множественном числе. С охраной. С сумками. С детьми, которые сначала воспринимали все как приключение, а потом Миша тихо спросил у меня:

— Мам, а это надолго?

И я поняла, что надо держаться. Ради них. Ради себя. Ради того, чтобы не разреветься прямо у багажника дорогущего внедорожника.

Максим присел перед сыном.

— На чуть-чуть. Ты же у меня взрослый.

— А если тот человек снова придет?

— Не придет туда, где будете вы.

— Потому что ты его остановишь?

Я увидела, как на секунду у Максима потемнело лицо.

— Да, — сказал он твердо. — Потому что я его остановлю.

Соня тем временем дернула его за рукав.

— Пап, а если это маньяк, можно я потом напишу про это сочинение?

Я закрыла лицо ладонью.

Максим посмотрел в небо так, будто искал там терпение оптом.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что сначала мы все переживем, а потом ты спросишь у мамы.

— Мама скажет красивее, — уверенно кивнула дочь.

— Вот именно этого я и боюсь, — пробормотал он.

Дети сели в машину.

Я осталась стоять у двери.

Максим подошел ко мне ближе.