Двадцать два несчастья 14 (СИ) - Фонд А. - Страница 8

Первым, конечно, оказался Анатолий. Он поднялся со второго ряда, одернул свитер и солидно откашлялся и подошел поближе к микрофону компьютера.

— Николаич, у меня продолжение к прошлому разу, — громко начал он. — Помнишь, ты мне тогда давление намерил при всем народе? Я после того клуба в ЦРБ ходил, перемеривал, пока не поверил. Ну и заодно кровь сдал. Так вот, нашли у меня этот, холестерин. Семь и два, говорят. И выписали таблетки, статины называются. А мужики говорят: не пей, Толян, от них печень отваливается. Вот я и спрашиваю: пить или не пить?

— Если б водку прописали, поди, не спрашивал бы, — ехидно сказала со своего места Оксана.

Первым хохотнул Генка, за ним подхватили остальные, а Анатолий отмахнулся от жены и продолжал смотреть в камеру. Очевидно, с надеждой, что я разрешу таблетки не пить.

— Хороший вопрос, Анатолий, — сказал я. — Давай по порядку. Первое. Твои семь и два — это не болезнь, а просто цифра, понимаешь? Врач смотрит не на один этот показатель, а на всего человека сразу: какое давление, курит или нет, сколько лет, кто в родне от чего умирал. Вот скажи, у тебя в родне сердечники были?

— Дядька, — поправил Анатолий. — Инфаркт в пятьдесят девять.

— Тем более. Считается все вместе, и когда риск высокий, таблетки назначают не от цифры твоего холестерина, а чтобы ты до инфаркта не дожил… — Я осекся и поправился: — Чтобы инфаркт до тебя не добрался. Оговорился, прошу прощения, время позднее.

— Да мы поняли, Николаич! — крикнули из зала. — Ты дальше давай, про печень!

— Про печень — миф, — веско сказал я. — Точнее, так. Печень эти таблетки задевают настолько редко, что врачи давно перестали проверять ее у всех подряд. Сдал анализ разок для порядка, а дальше живешь спокойно. Печень, Анатолий, не отваливается молча. Если что-то пойдет не так, это будет видно по анализу. Тогда врач сменит дозировку или препарат, но повторяю, за все время моей практики я никогда не видел, чтобы от статинов у кого-то пострадала печень.

— А Петруха говорит, у него от них ноги крутило, — не сдавался Анатолий. — Бросил, говорит, и прошло.

— И такое бывает, — согласился я. — Только вот какая штука. Когда для исследований собрали таких, как Петруха, и стали давать им то настоящую таблетку, то пустышку, не говоря, где какая, ноги у них крутило одинаково и от того, и от другого. Голова у нас, Анатолий, сильнее эффекта от таблетки: он наслушался ужастиков — вот и крутит. Если мышцы всерьез заболели, об этом врачу говорят, и он, опять же, меняет таблетку или дозу. А бросать втихую — это худшее из всего, что ты можешь сделать для себя. Хуже, чем вообще не начинать.

— Это почему же? — не понял Анатолий.

— А потому что сосуды твои привыкают к защите, а ты ее убираешь и никому не говоришь. Врач думает, что ты защищен, ты думаешь, что ты умный, а инфаркт тем временем незаметно подкрадывается. — Я помолчал и добавил: — Пей статины, Анатолий. И на контроль сходи, когда назначено, а не когда Ксюша погонит.

— Погоню, — клятвенно пообещала Оксана, и в зале прошелестели смешки.

Анатолий сел, что-то бурча себе в бороду, но, судя по довольному лицу, уже принял мои доводы. Следом поднялась Лариса Степановна Макматова — я, честно говоря, даже удивился, потому что наша медсестра обычно сама раздает советы направо и налево, а тут начала мяться и теребить пуговицу на кофте.

— Сергей Николаевич, я не про себя спросить хочу, — чуть замявшись, заявила она. — Я про подругу. Подруге моей пятьдесят два года, и с ней что-то неладное творится. То ее жаром обдает среди зимы, то сердце колотится на ровном месте, то она ночь не спит и утром на всех кидается. И плачет, главное, без причины. Она уж думала, что с ума сходит. Что ей делать, подруге моей?

По залу пробежал смешок, и громче всех хмыкнула тетя Нина. Уж ее-то ехидный голос я узнаю из тысячи.

А Виктор, муж Ларисы Степановны, повернулся к жене.

— Чего ты сказала? Про кого? — громко переспросил он.

— Про подругу! — отчеканила ему в здоровое ухо Лариса Степановна. — Сиди, Витя.

— Вопрос серьезный, — сказал я.

Смешки улеглись.

— Передайте подруге, Лариса Степановна, самое главное: она не сходит с ума. Это гормоны. Возраст подошел, организм перестраивается, и жар, и сердцебиение, и бессонница, и слезы — все это одна и та же перестройка. Она не придумывает и не распустилась, у нее все по-настоящему.

— А само пройдет? — тихо спросила Лариса Степановна.

— У кого-то проходит за год-два, а у кого-то тянется годами. И вот тут второе: терпеть не обязательно. Раньше считалось: все бабы терпели, и ты терпи. А сейчас с этим вполне эффективно работают врачи, и работают хорошо. Есть гормональное лечение, и для женщины, которой пятьдесят два и у которой перестройка только началась, оно как раз вовремя: там есть свое окно, первые годы, пока не стукнуло шестьдесят. Дальше уже сложнее. Только назначает лечение врач после осмотра, а не соседка и не интернет.

— А без таблеток никак? — с надеждой спросила она.

— Без таблеток тоже есть чем помочь, только честно скажу: сон, ходьба, гантельки, творог — это все больше для костей, для веса и настроения. Кости в эту пору сыплются первыми, и вот их беречь надо обязательно. А сам жар гимнастикой, к сожалению, не потушишь. Если приливы ломают жизнь, нужно идти к врачу, к женскому эндокринологу. И еще одно запомните, это важно: если у женщины все уже закончилось, год-два тишины, и вдруг снова кровит — вот с этим не ждут ни дня. Ни в коем случае не ждать, что само пройдет! Сразу идти и проверяться. Срочно! Чаще всего там ерунда, но проверить обязательно.

В зале стало тихо. Лариса Степановна кивнула и сказала:

— Я передам подруге.

— Передайте, — сказал я. — И скажите ей, что она молодец, что спросила.

Виктор снова повернулся к жене, и Лариса Степановна, наклонившись, что-то долго говорила ему на ухо. Что именно, я не слышал, но Виктор вдруг взял ее за руку и больше не отпускал.

— Следующий! — объявила Александра Ивановна. — Да не толпитесь вы, всех спрошу… Вот из Чукши товарищ.

К камере вышел кряжистый мужик лет сорока с чем-то на вид. Я его раза два в Чукше видел. Система, к сожалению, по видеосвязи не работала. Мужик потоптался и стянул шапку.

— Изерге я, тракторист из Чукши, — представился он. — Меня в декабре прострелило, спасу нет. Свозили на снимок, а там грыжа. Врачиха сказала, что, мол, не поднимай ничего тяжелее ведра и лежи. А как мне лежать, доктор, если у меня хозяйство, трактор? Мне что теперь, инвалидность оформлять?

— Погодите с инвалидностью, Изерге, — сказал я. — Сначала я вас удивлю. Спорим, что, если сейчас всех, кто в этом зале сидит и у кого ничего не болит, отправить на такой же снимок, у половины найдут точно такую же грыжу? Я вам это гарантирую, потому что спина после сорока на снимке у всех, скажем так, изношенная. Это возраст, но не катастрофа! Лечат не картинку, а человека. Болит у вас сейчас?

— Сейчас чуток отпустило, — признался Изерге. — Побаливает, если крутанусь. А так ниче.

— Вот и славно. Тогда слушайте. Лежать неделями при спине — самое вредное, что придумали в прошлом веке. То же самое говорил Арсению Лукичу Чепайкину, только про колени, а сейчас повторю: спина кормится движением. Ходите, работайте, только с умом. Если поднимаете что-то, приседайте и поднимайте ногами, а не спиной, груз держите ближе к животу, ну и поднимайте аккуратно, не рывком. Прострелит опять, так вы пару дней щадите, а потом снова расхаживайтесь, потому что прострел — это чаще всего мышца, а мышца отходит так или иначе.

— А грыжа-то как же? — не унимался Изерге.

— А грыжа ваша, скорее всего, так и будет, пока не придумает наука что-то более щадящее, чем операция. Например, научатся когда-нибудь уколом ее подсушивать, чтобы не давила на нерв, или сам диск заново выращивать — такие работы уже вовсю идут. Скажу больше, в США идет уже третья фаза процедуры регенерация диска клетками. Если коротко, в диск вводятся клетки-предшественники, способные восстанавливать его структуру. Результаты по этому исследованию ожидаются после 2027 года. А пока запомните простую вещь, Изерге. Если ноги ходят, ничего не немеет, сила не пропадает, ночью внезапно температура не поднимается, и жить вам эта грыжа особенно не мешает, так и нечего ее трогать. Пусть себе красуется на снимке.