Двадцать два несчастья 14 (СИ) - Фонд А. - Страница 4

— Правильно! — закричал кто-то со своего места.

Краем глаза я выхватил из толпы Марусю: она больше не комкала платочек — выпрямилась и смотрела на меня во все глаза. Я окинул зал пристальным взглядом и продолжил:

— А теперь то, что меня удивляет больше всего. Память. Вы предлагаете перевести гиппокамп и энторинальную кору в «режим замораживания структуры» и уверяете, что этим сохраните личность. Я с этой тканью работаю, поэтому спрошу предметно: что именно вы замораживаете — расположение нейронов, силу связей между ними, возбудимость, эпигенетическое состояние? Ведь память — это не файл, который лежит в гиппокампе на полочке. Это распределенная, живая, все время перестраивающаяся система. И если ваше репрограммирование меняет состояние клеток — а оно меняет, иначе какое же это омоложение, — то сохранность памяти положено доказывать экспериментом на животных, в поведенческих тестах. У вас же вместо всего механизма стоит одно слово — «заморозить».

Зал уже не шумел — зал внимательно слушал.

— И наконец, ваши знаменитые семьдесят два часа. Вы утверждаете, что гипераутофагия за трое суток утилизирует весь молекулярный мусор, который человек копил лет семьдесят, включая липофусцин, и даже пускает его на строительный материал. Красиво звучит. Теперь подумайте сами. Куда аутофагия свозит свой груз? В лизосому. А где всю жизнь копится липофусцин? В той же самой лизосоме. Вы в своей теории предлагаете ей переварить то, из-за чего она стала «свалкой», если можно так выразиться. Каким ферментом это будет расщепляться, если у клетки такого фермента нет, и куда выведете продукты распада — об этом в теории ни слова. Там просто написано: токсины исчезли.

Я еще говорил и говорил, приводя все новые и новые аргументы. Показал все поддельные места в его стройной теории и ошибки, сознательную подтасовку в тех местах, где не сходилось. Когда я закончил, зал накрыла такая вязкая тишина, что было слышно, как стучат по оконному стеклу хлопья снега.

Председатель сказал, медленно растягивая слова:

— Но позвольте! С чего вы это все нам показываете?

— Да потому что вот в этой формуле, — я показал на слайд, где была лжеформула Лысоткина, — все расчеты по маркерам антистарения не соответствуют действительности.

— Что вы можете сказать, Казимир Сигизмундович? — посмотрел на него председатель.

Тот промолчал, пожевав губами.

— Да! Давайте спросим у Лысоткина! — закричал Петров-Чхве. — Он нам тут какую-то филькину грамоту пытался втюхать, а когда оппоненты ему начали противоречить, так сразу делает высокомерный вид!

— Правильно! — закричал Терновский, и еще несколько человек его горячо поддержали. — Лажа!

Председатель перевел взгляд на Лысоткина. Тот надулся и гневно выпалил:

— Эта формула была выведена на основании рядов данных. Вся выборка сформирована согласно методике!

— Вот именно, — подтвердил я под недоуменные взгляды коллег. — А в этих данных содержатся четыре глобальные ошибки. Посмотрите сами, — повернулся я к техническому секретарю. — Катерина, можно третий слайд показать на интерактивной доске?

Вспыхнул третий слайд презентации, я протиснулся сквозь плотную толпу аспирантов, вышел на середину, затем шагнул почти вплотную к самой доске и показал:

— Вот, смотрите, коллеги. В этих местах тоже содержатся ошибки, потому что здесь неправильные расчеты.

— Да ладно! — охнул кто-то в первых рядах.

А один старичок, академик Сметанин, приглашенный член ученого совета из санкт-петербургского университета, поднял взгляд от листочка, на котором он все время что-то торопливо писал, и скрипучим голосом прокричал:

— Все правильно! Послушайте! Молодой человек все правильно говорит! Я вот только что пересчитал, и у меня теперь сходится! А Казимир нам тут ерунду какую-то показывал!

Председатель посмотрел на Лысоткина, поджал губы, и спросил:

— Казимир Сигизмундович, что вы скажете на это?

Лысоткин еще больше побагровел и закричал:

— Так ведь это ты сам принес мне эти данные!

И тут наступил мой звездный час. Я повернулся к нему и, глядя прямо в мерзкие глаза своего убийцы, сказал:

— Да, Казимир Сигизмундович, все верно. Вы так пытались выманить у меня данные покойного академика Епиходова, которые он собирал всю свою жизнь, что даже не удосужились проверить, что я принес. А я намеренно в этих данных — вот здесь и здесь — сделал ошибку. — Я указал на два места в диаграмме на слайде. — Вы так упивались своей властью, что заглотили эту пустышку не глядя. И сейчас втюхиваете всем хрень. Причем делаете вид, что эти данные получены лично вами!

Я развернулся так, чтобы смотреть на публику, и сказал:

— Если же вы, уважаемые коллеги, мне не верите или у вас возникли какие-то сомнения, то я расскажу, как все было на самом деле. Изначально, когда Сергей Николаевич Епиходов только занялся этой проблемой и до того, как он потратил на нее сорок пять лет своей жизни, господин Лысоткин пытался стать его ассистентом. Особенно когда увидел перспективу данной работы. А когда понял, что покойный академик Епиходов его на дух не переносит и не желает включать в свою рабочую группу по данному исследованию — он убил Епиходова!

Зал ахнул.

А я обвел весь коллектив пристальным взглядом и веско повторил:

— Да! Лысоткин убил Епиходова, чтобы завладеть результатами исследований и присвоить его теорию!

Мертвая тишина, которая повисла при первых моих словах, вдруг лопнула с таким грохотом, что шум лавиной накрыл зал. Люди повскакивали со своих мест, махали кулаками, что-то кричали. Лысоткин сидел на стуле, весь красный, и хватал ртом воздух. Председатель пытался призвать всех к порядку, но тщетно.

Наконец Галина Александровна схватила огромную энциклопедию и со всей дури бахнула ею по столу — звук получился оглушительный, аж стекла в окнах задрожали.

— Тихо все! — гаркнула она зычно. — Заткнулись! Слушаем Сергея. А ты продолжай!

Председатель спросил, аж заикаясь:

— Послушайте, Епиходов, но это слишком громкие заявления. Вы понимаете, чем сейчас рискуете?

Я перевел на него взгляд и ответил в тон:

— А вы понимаете, чем вы рискуете, покрывая убийцу? Смотрите! Точнее, слушайте! — Я включил диктофон с записью моего разговора с Михайленко:

«Ты знаешь, Лысоткин ведь такой человек, что, если надо, он и убить может… — прозвучал с телефона злой голос Михайленко. — Послушай, он ни на что не посмотрит, чтобы завладеть теми данными. Он даже старика Епиходова — не тебя, а того академика-дурачка — не пожалел, убил».

«Да ну, ерунду вы говорите. Как он его мог убить?» — мои слова в диктофоне звучали глухо, словно из бочки.

«А вот послушай. Он спланировал все, причем так, что старик Епиходов поверил, будто смертельно болен, и дал согласие на операцию. Аневризма сосудов мозга, мать ее так!»

«Подождите, ну разве операцию не вы проводили?»

«Сережа, — голос у Михайленко на записи был уже совсем пьяный. — Если человека бьют палкой, разве он должен ненавидеть палку, а не руку, которая ее держит?»

Я выключил диктофон и поднял тяжелый взгляд на коллег:

— Это Лысоткин убил Епиходова! Вы слышите⁈ Лысоткин! Убил ради того, чтобы его имя стояло рядом с теорией, которую сформулировал Епиходов!

После этого никаких сомнений ни у кого уже не оставалось. Михайленко подпрыгнул и, весь красный, аж багровый, закричал, тыкая пальцем в Лысоткина:

— Он меня самого обманул! Он сказал, что аневризма сосудов мозга академика Епиходова, моего друга, замечу, вполне операбельна, и объяснил, что именно делать. Как более опытный коллега! Дал мне протокол, и я не отходил от него ни на миллиметр. Я не виноват, что так получилось… Послушайте! Я не виноват! Это все Лысоткин!

Но его не слушали — все и так уже все поняли. Шум поднялся оглушающий.

Председатель спросил, перекрикивая коллектив:

— Епиходов! Сергей! Вы понимаете, что вот эти ваши записи в суде не будут иметь никакого значения⁈