300 дней взаймы (СИ) - Хренов Алексей - Страница 42

Способность эта, по мнению Лили, была сильно недооценена.

И самое неприятное — в папке должно было быть имя.

Маргарет Лили Кольтман.

Так было написано в паспорте.

За столом сидели двое: приятный мужчина в форме и женщина средних лет с такой мягкой улыбкой, что Лили сразу подумала о крокодилах.

— Мисс Кольтман, служба, куда вас рассматривают, требует не только лётных навыков, — мягко произнесла женщина. — Как к вам лучше обращаться? Маргарет или Лили?

Вот оно.

Лили почувствовала, как внутри у неё неприятно похолодело.

— По документам — Маргарет Лили Кольтман, — сказала она как можно спокойнее. — Но мне больше нравится второе имя — Лили.

Женщина посмотрела на неё чуть дольше, чем следовало.

— Значит, Лили — второе имя, — вкрадчиво сказала женщина. — Вас всегда так называли дома?

— В нашей семье традиционно всего два имени, — улыбнулась Лили, сжавшись внутри. — Младшая сестра — Лили Маргарет. Когда родилась третья, родители проявили твёрдость характера и отказались расширять словарь. Вышла Маргарет Маргарет. Четвёртую, полагаю, назвали бы Лили Лили Кольтман. Семейная традиция, ничего не поделаешь.

— Я просто боюсь предположить, как будут звать пятую, — улыбнулся мужчина в форме. — Пришлось бы вводить цифры.

— Мисс Кольтман, ваш отец и ваш дядя, насколько я понимаю, в Австралии? — мадам с пучком на голове не пожелала отвлекаться на его шуточки.

— Я тоже искренне надеюсь на это.

— Очень состоятельные люди…

— Я мало что в этом понимаю, — мило улыбнулась Лили в ответ. — Папу я не помню, а дядя… да, какие-то фермы и заводы с кроликами. У меня там тоже должна быть какая-то доля. Лучше спросить у дяди, старшего брата папы.

Собеседница улыбнулась в ответ так, как улыбаются люди, которым «какие-то кролики» только что подтвердили, что они попали в самое интересное место.

Мужчина за столом осторожно кашлянул.

Вопрос был неприятный, но понятный.

Мистер Кольтман стал быстро и неприлично богат. Причём не после трёх поколений аккуратного грабежа колоний, не после удачной женитьбы на вдове с землёй всего графства и не после столетнего владения шахтой, где вместе с углём чужие лёгкие меняли на фамильную солидность, — а буквально за одно поколение. Такое унижало британское чувство собственного достоинства.

Деньги сами по себе Англию не смущали. Англия очень даже уважала деньги. Но деньги должны были иметь родословную. Хорошие деньги пахли не нефтью, банками или австралийскими кроликами, а дубовыми панелями, старыми портретами в гостиной и хотя бы одним предком, который погиб в битве в 1066 году или, на худой конец, промахнулся при охоте на лис.

Лили достаточно пообтёрлась в воюющей Англии. Поэтому, когда её спросили о «семейных корнях», она посмотрела на всех с самым невинным лицом и сказала:

— Боюсь, с корнями у нас сложно. Австралия, как вы помните, начиналась не с герцогов.

— Ну, не вся же Австралия… — голосом тётки можно было охлаждать напитки.

— Насколько я знаю, мои предки были людьми энергичными, — радостно подсказала Лили. — Первый Кольтман, кажется, был лучшим конокрадом всего юго-востока Англии. Во всяком случае, до тех пор, пока судья не оценил его талант и не отправил развивать транспортную систему Нового Южного Уэльса.

— А по женской линии всё ещё благороднее. Пра-пра-прабабушка, если верить семейным записям, была женщиной настолько общительной профессии, что власти сочли её вклад в общественную жизнь Брайтона чрезмерным и отправили в Австралию для профилактики мужских бунтов.

В комнате стало тихо.

— Там она, вероятно, и встретила моего пра-пра-прадедушку, — добила слушателей Лили. — Он как раз по новой осваивал коневодство без согласия владельцев лошадей. Семейное предание утверждает, что, пока он убеждал коня сменить хозяина, она увела седло, и им пришлось объединиться. После чего оба сочли брак единственной законной формой дальнейшего существования. Очень романтическая история. Почти как у всех нормальных людей.

Собеседница медленно поставила чашку на блюдце.

— Мисс Кольтман, благодарю вас за столь глубокий экскурс в историю вашей семьи.

— Всегда пожалуйста, — Лили вытаращила глаза. — К сожалению, нормандский рыцарь в семейных записях отсутствует. Зато есть пара человек, которые могли бы просветить, куда делся его конь.

Она взяла печенье и аккуратно откусила край.

Теперь вам точно не до Лили или Маргарет, успела подумать Лили.

Тут дверь отворилась, и в кабинет заглянул лейтенант Флеминг. Именно он делал Лили предложение о работе.

— Прошу прощения за вторжение, — напряжённо произнёс он. — Могу я похитить мисс Кольтман?

— Да, конечно, мы уже закончили знакомство с её предками, — улыбнулся в ответ мужчина.

Женщина промолчала, поджав губы.

По пути в свой кабинет Флеминг был мрачен и сосредоточен. Войдя, он повернулся к Лили, несколько секунд собирался с мыслями и произнес:

— Вчера над Францией сбили вашего… опекуна, лейтенант-коммандера Кокса.

Лили не вскрикнула. Не упала. Не схватилась за стену.

Внутри у неё просто остановилось время.

На лице у осталось то же выражение, с которым она минуту назад рассказывала про прабабушку из Брайтона. Только теперь в нём не было ни капли веселья.

— Он погиб? — спросила она.

Флеминг отвёл глаза.

— Его самолёт упал в проливе, флот послал катер, но его не нашли.

— Сбит — это не значит погиб, — монотонно произнесла Лили. — Такие люди не погибают. Они возвращаются.

Начало октября 1940 года. Госпиталь Шербура, Франция.

Процесс спасения обер-лейтенанта дальше помчался уже без его участия.

Лёху куда-то тащили, иногда роняли, заботливо укрывали мокрым одеялом, ругались над ним по-немецки и по-французски, а Лёха только стонал, скрипел зубами и старался не забыть, что он теперь обер-лейтенант Херо Штибль — герой Люфтваффе, временно без сапог, с чужими документами и очень убедительной контузией.

Французы, как могли, помогали спасению. То есть всякий раз виновато извинялись именно в тот момент, когда Лёха ударялся обо что-нибудь новым местом.

К тому времени, когда его внесли в шербурский госпиталь, контузия уже почти не нуждалась в актёрской поддержке.

Госпиталь оказался французским только по стенам, запаху карболки и измученным лицам сестёр. Всё остальное в нём уже успело стать немецким: сапоги в коридорах, резкие голоса за дверями, плакаты с орлами, часовой у лестницы и привычка каждого человека говорить тише, чем хотелось.

Палата для Херо Штибля нашлась далеко не сразу.

В общую палату мокрого героя Люфтваффе класть было никак нельзя. Всё-таки спасённый из моря лётчик и почти готовая легенда. Но до палат больших людей он пока не дорос званием. Для простыней стратегического значения требовалось хотя бы быть подполковником.

В итоге Лёху устроили в маленькую отдельную комнату, предварительно выселив оттуда какого-то младшего штабного офицера — лейтенанта с забинтованной ногой и лицом человека, которого война обидела во второй раз.

Комната оказалась рядом с ещё более важной дверью, за которой, судя по голосу, лежал человек значительно более дорогой для германского государства.

Французский врач обречённо постучал туда и произнёс на гнусавом немецком:

— Господин оберст, прошу простить за беспокойство. Раненый лётчик. Обер-лейтенант Люфтваффе. Спасён из моря. Переохлаждение, ушибы, контузия. Разрешите разместить его рядом.

За дверью проворчали:

— Лётчик? Из моря?

Пауза изрядно затянулась.

Потом голос стал мягче. В нём появилась снисходительность, с которой старшие офицеры относятся к героям, пусть и младшим.

— Ну что вы, доктор. Конечно. Молодой человек исполнил свой долг.

Дверь открылась, и в палату вошёл плотный мордастый немец в пижаме и с лицом человека, который даже в больничном халате оставался начальством. За ним показался адъютант с кожаной папкой под мышкой.