300 дней взаймы (СИ) - Хренов Алексей - Страница 33

Несколько человек сразу перестали улыбаться.

— Это же просто антенны радара, — сказал техник по аппаратуре.

— Я вижу, что не сушилка для белья, — произнёс Лёха. — Схема понятная: подошли ночью поближе, аккуратно прицелились и всадили этот гарпун немцу в задницу.

Лётчики заржали. Управители радаров попытались сохранить достоинство, но вышло неоднозначно.

— Устройство вообще-то сложное и секретное, — важно объявил тот же техник.

— Именно поэтому, — кивнул Лёха, — я бы выдал экипажам свинцовые трусы.

— Зачем? — спросил какой-то молодой голос слишком быстро для собственной репутации.

— Для моральной устойчивости. Чтобы после ночного перехвата было чем девушек радовать.

После этого его всё-таки побили.

Не сильно. Не по-настоящему. А так, по-дружески, как бьют человека, который сказал глупость, но слишком вовремя. Лёха отбивался, смеялся, обещал написать инструкцию и клялся, что флот готов поставлять им корень женьшеня из колониальных товаров, если RAF официально признает проблему.

— Вы главное под работающий радар без костюмов Фарадея не лезьте, — ляпнул он уже на отходе, поправляя мундир.

Смех оборвался не сразу, но заметно.

— Без чего, простите?

Лёха понял, что опять ляпнул лишнее.

— Без защитных костюмов, — повторил он осторожнее. — Ткань, прошитая металлической нитью, и всё это дело заземлено. Получается такая носимая клетка. Электрическое поле остаётся снаружи, человек внутри целее и ругается реже.

Теперь уже аппаратчики переглянулись совсем иначе.

В столовой Королевских ВВС Лёха вёл себя безупречно.

Именно это всех и насторожило.

Чай в Тангмере он объявил решительно лучше флотского, женские голоса в эфире — последним оплотом разума, а планшетисток — единственной причиной, по которой авиация не превращалась в собрание людей, очень быстро летящих неизвестно куда.

Через десять минут вокруг его столика образовалась плотная завеса женского внимания, куда RAFовцы смотрели с растущей тревогой.

Лёха, разумеется, ни в чём не был виноват.

Он просто рассказывал правду.

— Оклады во флоте, конечно, близкие к RAF, — говорил он, скромно помешивая чай. — Те же тринадцать шиллингов в день. Но есть маленькая деталь.

Девушки наклонились ближе.

У ближайшего столика несколько RAFовцев тоже настроили свои локаторы, но уже с совершенно другим выражением лиц.

— Лётная надбавка у нас платится отдельно, — продолжил Лёха. — Пять шиллингов в день. Не бог весть что, но приятно.

За соседним столом стало подозрительно тихо.

— То есть, — невинно продолжал Лёха, — флотский лётчик является существом не только романтическим, но и экономически устойчивым.

Одна из радисток прыснула в чашку.

Кто-то из лётчиков сказал:

— Кокс, вы приехали вербовать наш личный состав?

— Ну что вы! Только налаживать взаимодействие, — серьёзно ответил Лёха. — Правда, леди?

В этот момент в дверях столовой появился посыльный.

Мальчишка оглядел столик, девушек, лётчиков, довольного Кокса, флотскую фуражку рядом с чашкой и понял, что попал куда надо.

— Сквадрон-лидер Кокс? Вас ждут.

У ближайшего столика кто-то фыркнул.

— Сквадрон-лидер? Ты глаза-то протри, парень. Это флотский.

Мальчишка покраснел.

— Простите, сэр. Полоски похожи на наши…

Лёха поднялся, бережно водрузил фуражку и совершенно миролюбиво кивнул посыльному.

— Ничего страшного, юноша. Наши с вашими полоски одной крови.

За соседним столом сразу стало внимательнее.

— Погоди, Кокс, — сказал кто-то из лётчиков. — Ты же говорил, что ты лейтенант?

— Ну да, — пожал плечами Лёха. — Лейтенант-командер. Примерно командир эсминца. Ваш сквадрон-лидер и есть.

Он повернулся к девушкам, слегка поклонился, кинул взгляд на лётчиков и улыбнулся:

— Видите, господа, начальство всегда появляется, когда разговор наконец становится полезным.

Добравшись до заседания, Лёха оглядел зал и с облегчением увидел последний ряд.

Он немедленно занял место у стены, вытянул ноги, устроил фуражку на коленях и принял выражение внимательного офицера, готового в любую секунду поддержать дискуссию, если только дискуссия не помешает ему вздремнуть.

После ночного полёта, трактора, механиков, «миллионеров», «Бьюфайтеров», женьшеня и столовой Королевских ВВС лейтенант-коммандер Кокс считал, что сегодня уже сделал для британской истребительной авиации всё возможное.

Оставалось только не храпеть.

Конец сентября 1940 года, Холм Трандл, пригороды Чичестера, Англия.

«Юнкерс 88» унтер-офицера Отто Гройбля шёл на одном живом моторе.

Налёт на Портсмут прошёл почти волшебно, встречи с английскими истребителями удалось избежать, и Гройбль уже заложил правый разворот к Франции, когда их достала зенитка. Обычная боевая работа, начавшаяся с приказа, курса и уверенности в собственном превосходстве, теперь превращалась в медленное и очень неприятное снижение к чужой земле.

Правый двигатель после попадания зенитного снаряда превратился в источник дыма, масла и дурных предчувствий. Левый надрывался из последних сил, но стрелка высотомера двигалась вниз с упорством, достойным лучшего применения. Разворот, рассчитанный на два двигателя, превратился в широкую, неуклюжую дугу с постоянной потерей высоты.

Машина временно удерживалась в воздухе остатками горючего, упрямством пилота и тем, что английская земля пока ещё не решила, куда именно принять этот немецкий подарок.

— Штурман, курс? — мрачно потребовал Гройбль.

Фельдфебель Йоппенштоль был сильно старше остальных, воспитаннее и потому сейчас выглядел почти неприлично спокойным среди всей этой летающей истерики. Он давно перестал верить в громкие слова, но верил в приборы, карту и плохие новости, если они складывались в одну линию.

— Командир, не дотянем, — спокойно произнёс штурман. — Надо прыгать, пока высота есть.

Гройбль обернулся так резко, будто штурман оскорбил рейх.

— Это плен! Немецкая машина дотянет!

Йоппенштоль посмотрел на стрелку высотомера, на дымящийся край капота, на карту, где впереди уже лежал Чичестер и мокрые английские поля.

— Немецкая машина сейчас ищет, куда бы упасть, не пришибив экипаж, — он произнёс себе под нос.

Сзади, в стрелковой кабине, обер-ефрейтор Руди Дристаль ещё пытался жить в той войне, которую ему обещали в школе, на плакатах и в речах. Там всё было ясно: Германия победит, Англия горит, он, юный герой, получает Железный крест, девушки смотрят на него с восхищением, а старшие говорят: молодец, Руди, ты был достоин фюрера.

Настоящая война оказалась тесной, шумной, пахла бензином и тошнотой, а Железный крест пока никак не хотел появляться из дыма.

И тут встал второй двигатель.

Машина провалилась, мотнулась, и на несколько секунд всем стало не до разговоров. Под ними раскрылась английская земля — зелёная, радушно ждущая их в гости.

Старинный холм «Трандл» лежал впереди — круглый, тёмный, мокрый после дождя. Для Ю-88 с двумя мёртвыми моторами он внезапно стал всей оставшейся географией.

— Садимся! — выкрикнул Гройбль.

Йоппенштоль ничего не сказал.

Он только упёрся ногами и успел подумать, что у фанатиков есть одно свойство: они всегда слишком поздно соглашаются с очевидным.

Удар получился тяжёлым.

Сначала Ю-88 ударился о поле брюхом. Удар выбил из всех воздух, нос зарылся в мокрую землю, машину развернуло боком и потащило по склону, сдирая траву, грязь и листы обшивки. Через несколько десятков метров самолёт дёрнулся, просел на одну плоскость и наконец остановился недалеко от старого вала.

— Где мы! — выкрикнул Гройбль.

— Холм Зе Трында… или нет, Трандл, наверное, пора привыкать к местному произношению.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом Дристаль закашлялся. Йоппенштиль с трудом отстегнул ремни, ощупал лицо, плечо, грудь и с некоторым удивлением убедился, что всё ещё состоит из тех же основных частей.