Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 49

Что взятый участок немедленно перестраивается на оборону в обратную сторону, вместо развития успеха.

И что против такого образа действий следует: во-первых, держать пристрелянными не окопы, а промежутки, где ожидаются проходы; во-вторых, огонь по цепи открывать не в начале движения, а на второй трети, когда группы уже втянулись и не могут ни лечь, ни вернуться; в-третьих — и это было подчёркнуто в самой тетрадке, не мною, — бить не по атакующей цепи, а по её порядку: по счётчикам, по вехам, по связи.

Я велел Штальбауму прочесть это место ещё раз.

Он прочёл ещё раз.

Я сидел и слушал собственные тринадцать пунктов, изложенные чужим языком, в печатном виде, в тетрадке, отпечатанной для войск в количестве, которого я не знал, — и изложенные не для того, чтобы им следовать, а для того, чтобы против них работать.

Штальбаум, дочитав, снял очки и потёр глаза, а потом спросил меня, надо ли переводить дословно или можно своими словами.

— Дословно.

Он перевёл ещё раз, дословно, и во второй раз вышло хуже, потому что в германском языке эти вещи изложены суше, чем я излагаю их по-русски, и от этого делаются страшнее.

Тарабрин, сидевший тут же с карандашом, сделал единственное, что тут можно было сделать.

Он стал записывать.

К утру у нас была своя выписка на полторы страницы: восемь мест, где германская тетрадка называет наши приёмы, и против каждого — то, что из этого следует для нас.

Из восьми пять мы знали и раньше, по июню.

Три были новые, и все три касались не боя, а подготовки: они знали про вехи, они знали про счёт и они знали про перенос по времени.

Стало быть, три вещи из шести, на которых у меня всё держится, для них больше не тайна.

— Отчего вы не злитесь? — спросил меня Штальбаум под утро, свернув тетрадку.

Я и сам не знал отчего.

Разве что оттого, что человек, который два года пишет наставления, не может обижаться, когда наставление пишут про него.

Была, впрочем, и вторая причина, которую я в ту ночь не сумел бы назвать, а теперь назову.

Тетрадка эта была первым за всю войну доказательством, что моя работа существует не только в моей тетради.

Разбор мой разослали по корпусам ещё весной, и я не знаю, читали ли его там. Германское наставление отпечатано для войск, и его читают наверняка.

Выходит, что о моём порядке в германской армии знают лучше, чем в русской, и знают потому, что им это нужнее.

Пленного я велел отправить в штаб дивизии с тетрадкой и с переводом, и приложил записку в четыре строки: откуда взято, что существенно, на что обратить внимание.

Ответа не пришло, и я, признаться, его и не ждал: тетрадка эта касалась не завтрашнего дня и не нашего участка, а того, как воюют вообще, а такие бумаги в горячее время кладут под сукно не по злому умыслу, а оттого, что руки заняты.

Копию перевода Тарабрин снял себе, и она у нас цела.

Девятого августа, в четвёртом часу пополудни, дневальный доложил, что меня спрашивают.

Я вышел и увидел на дороге, у поворота, стоящую вольно колонну — не строй, а именно колонну людей, пришедших пешком за три версты по жаре и не знающих, куда себя деть: одни сидели на обочине, двое поили лошадь из ведра, а остальные стояли, держа винтовки как держат их люди, которые не на службе и не на отдыхе, а посредине.

Впереди стоял штабс-капитан Пятницкий.

Плечо у него зажило, но левую руку он по-прежнему держал чуть на отлёте; очки были всё те же, с примотанной проволокой дужкой, и нос всё так же облуплен, только теперь не от солнца, а от старого ожога.

За ним стояли двадцать три человека, и трёх из них я узнал в лицо, а одного — по перевязанной кисти, которую он и в июне держал так же.

В июне у него было шестьдесят один.

Числа эти я сложил и вычел прежде, чем поздоровался, и не мог не сложить, потому что складывать и вычитать я умею скорее, чем говорить.

Он подошёл, поздоровался и сразу, не заходя издалека, сказал, зачем пришёл.

Пришёл он учиться, и пришёл, как я понял из первых же его слов, не за новым и не за хитростью, а за тем, что уже держал в руках два месяца назад и чего тогда не взял.

Не по приказу — приказа не было и быть не могло, поскольку он мне не подчинён и стоит на соседнем участке в трёх верстах; и не по разрешению начальства, у которого он попросту не спрашивал, а взял на себя, отпросив людей на четыре дня под видом работ.

— Я вам должен объяснить, — сказал он.

Первую фразу он произнёс легко. Перед второй снял очки, протёр чистое стекло и начал сначала.

— Двадцать девятого июня мы взяли узел. Девятнадцать минут, четверо убитых. Хорошо взяли. Потом я решил, что главное сделано.

Он надел очки, но на меня не поглядел.

— Бруствер не перевернул. Людей не сменил. Через час двадцать они вошли со стороны своего тыла, а мы сидели лицом к нашему. За сорок минут — тридцать четыре.

Пятницкий обернулся к дороге. Двадцать три человека стояли там, где он их оставил; один держал повод, двое уже сняли сапоги и вытряхивали пыль.

— Я тогда взял у вас то, с чем идти, — продолжил он. — Остальное оставил в бумаге. Теперь пришёл за остальным.

Мои двадцать листов он держал обеими руками. Края первых страниц были серыми от пальцев, середина оставалась светлее.

Я раскрыл на одиннадцатой странице и закрыл.

— Четыре дня мало. Останьтесь на шесть.

— У меня отпрошено четыре.

— Я напишу вашему начальнику. Останьтесь на шесть.

Он подумал и остался на шесть.

Учили мы их с десятого по пятнадцатое.

Учили не всему. Первую половину они знали лучше моих новых.

Начали со второго дня взятия — с той минуты, когда участок взят и все считают, что дело сделано.

Этот порядок стоил мне мая, июня и всего правого столбца.

Первое. Бруствер перекидывают немедленно. Не после того, как вынесут раненых, а одновременно.

Второе. Ходы режут поперёк, отсекая тыл противника от взятого куска.

Третье. Пулемёты снимают с австрийских гнёзд и ставят заново — потому что старое гнездо противник знает наизусть.

Четвёртое. Смену дают по часам, а не по виду. В июне мы трижды оставляли взявших окоп дольше сорока минут; все три раза они пропускали первое, что должен был сделать свежий.

Пятое. Первый, кто приходит на взятое, — не подкрепление, а счётчик с часами.

Макет отрыли в роще за два дня.

Германский окоп в три линии, с ходами и с гнёздами, по нашей же аэрофотографии.

Копали двести рабочих. Копали и ругались на то, что роют, чтобы потом самим же портить.

Гоняли по этому шесть дней, по восемь часов.

Первый заход у них вышел в двадцать восемь минут при норме двенадцать.

На четвёртый день — четырнадцать. На шестой — двенадцать сорок.

Не оттого, что научились. Оттого, что перестали спорить.

Спорили они всё первое утро.

Спорили о бруствере: зачем перекидывать сразу, если раненых ещё не вынесли.

Лыков объяснял им это трижды и на третий раз объяснил делом.

Он поставил четверых на бруствер и дал команду «контратака слева».

Четверо остались стоять открытыми. Больше не спорили.

На второй день Лыков добавил к задаче двух раненых — положил перед ходом людей с красными тряпками на рукавах и велел считать, что один не ходит, второй ранен в плечо.

При первом заходе к ним бросились восемь человек. Один тащил за ноги, двое подхватывали под мышки, остальные толклись рядом и давали советы. Бруствер в это время стоял неперевёрнутым.

Лыков остановил часы.

— Двух выносят восемь. Вы германцу ещё шестерых решили подарить?

Ему ответили, что своих не бросают. Ответили зло: двое из лежавших были из их двадцати трёх, и на июньском узле они действительно вытаскивали друг друга без счёта.

Пятницкий вмешался впервые за два дня.

— Своих не бросать. Шестерым — к брустверу. Двоим — носилки. Повторить.