Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 39

Мы стояли и смотрели. Огонь стоял стеной, дым сносило на нас.

В пятом часу вступили две соседние батареи, а с той стороны перестали отвечать даже редкими.

В половине шестого Кологривов построил батальон в лозняке.

Речи он не говорил. Он сказал две вещи.

Первая: идти по вешкам, не срезая.

Вторая: упавшего не подымать, идти дальше, за упавшим пойдут другие.

Люди слушали молча. Потом от третьей роты вышел вперёд пожилой ефрейтор — тот самый, тверской, что резал осоку вдвое скорее прочих, — и попросил дозволения сказать. Кологривов дозволил.

— Ребята. Вешки я вязал. Держатся.

И встал обратно в строй.

Кологривов в шесть повёл первую роту.

Я стоял у входа в воду, на настиле, с тетрадью, и считал.

Считать я поставил себя сам, и поставил не из усердия.

Человек, входящий в воду по грудь ночью после трёхчасовой пальбы, теряет счёт себе через две минуты. Если его никто не считает, он через десять минут не знает, где он и много ли осталось. Если считают, он это слышит.

Свешников прошёл мимо меня четвёртым.

Он остановился на секунду.

— Тетрадь у вас?

— У Тарабрина.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет.

И вошёл в воду.

Первая рота вошла в шесть часов пять минут.

Сто восемьдесят два человека, три нитки, интервал держали.

Вторая — в шесть шестнадцать.

Третья — в шесть двадцать девять.

Вода была тёплая сверху и ледяная снизу, как всегда.

Я стоял по колено и называл номера.

Двадцать. Сорок. Шестьдесят.

На сотом я стал называть и роту, чтобы человек слышал не только число, но и своих.

Люди шли мимо, и каждый третий поворачивал голову на голос.

Тарабрин ставил палочки.

Астахов стоял за моей спиной и не писал ничего.

Потом он спросил шёпотом, отчего они идут так медленно.

— Три шага интервал.

— А если быстрее?

— Тогда двое на одной корке.

Первые дошли до заплаты за двадцать две минуты. Я это знал по проводу: Свешников шёл с первой ротой и передал два слова.

«Прошли настил».

Я записал время. В шесть тридцать четыре передали: «На той стороне сорок».

В шесть сорок один: «На той стороне двести».

Двести человек на германском берегу, и ни одного выстрела.

Тут я в первый и последний раз за то утро подумал, что ошибся.

Что пойма проходима. Что двести шестьдесят саженей и три нитки вешек стоят всех моих семнадцати чисел.

Эта мысль держалась у меня в голове около сорока секунд.

В шесть сорок три германец открыл.

Не по тому берегу. Не по нашему.

По воде.

По середине.

Он положил первый залп ровно туда, где стояла густота: между заплатой и вторым твёрдым куском, где три нитки сходятся ближе.

Там было человек четыреста.

Я видел это с настила. Триста саженей. Всё видно.

Столбы встали белые.

Не высокие. Низкие. Осколки идут по воде.

Люди в воде не падают. Им некуда падать.

Они просто перестают идти.

Первым, кого я узнал в трубу, был ефрейтор.

Он шёл в третьей нитке, шестым.

Он не упал. Он сел — в воду по горло, и остался сидеть.

Через минуту его не было.

Вторая серия легла через сорок секунд. Правее.

Третья — левее.

Он не искал. Он клал по площади, слева направо, как косят.

Нитки разорвало.

Кто был впереди разрыва — пошёл вперёд.

Кто позади — стал.

Кто в разрыве — не стал никем.

Полторы тысячи человек, растянутые на версту воды, не могут ни лечь, ни отойти, ни ускорить шаг.

Они могут только идти.

И они шли.

Кто-то в средней нитке повернул назад.

Один. Потом ещё двое.

Они пошли против течения людей.

Их сбили с вешек свои же.

Двое ушли под воду в двух шагах от вешки.

Больше назад не поворачивал никто.

Не от храбрости. От тесноты.

Я стоял и считал вслух. Голос у меня сорвался на четвёртой минуте.

Тарабрин стал считать за меня.

Мимо нас, назад, потащили первых.

Раненый, которого рядом не подхватывали в первую минуту, исчезал у нас молча.

Наши подносчики пошли навстречу без приказа.

Я не отдавал такого приказа.

Восемь человек первой смены вошли в воду с носилками и пошли к разрывам.

Из восьми вернулись пятеро.

Астахов стоял рядом всё это время.

Он не проронил ни звука.

На двадцатой минуте его вырвало.

Он вытер рот и остался стоять.

За это я после многое ему простил.

Германец бил сорок минут.

Ровно сорок. Я засёк.

Потом перенёс на гать и стал бить по ней.

Гать была пуста. Он бил по ней ещё четверть часа.

К девяти утра стало ясно то, чего не было в моей тетради и чего не могло в ней быть.

Дорога перестала быть дорогой.

Не от огня — огонь был точен, но узок, и вешки он посбивал не везде.

Она перестала быть дорогой оттого, что по ней прошли.

Торфяная корка, что держала человека до третьего шага, держит и десятого, и сотого; но она не держит четырёхсотого. Тысяча двести восемь пар ног, прошедших по трём ниткам за три часа, разбили её в кашу на всём протяжении, и там, где в моей тетради стояло «дно», к девяти часам стояло «нет».

Я узнал это не рассуждением.

В девятом часу с той стороны запросили патронов, и я послал шестерых со вьюками по правой нитке, по которой за три часа прошло восемьсот человек.

Двое вернулись через двадцать минут и доложили, что дальше заплаты дороги нет.

Я не поверил и пошёл сам.

Я вошёл в воду у настила, там, где промерял девятого июля своею рукой, где стояло «дно», где мы с Моховым били шестом дважды и оба раза слышали короткий глухой стук, — и провалился по плечи в трёх шагах от палки.

Промер, стоивший нам Мохова, был верен девятого июля и верен шестнадцатого до шести часов утра.

К девяти он не стоил ничего.

Такого числа нельзя добыть шестом. Его нельзя было ни измерить, ни предвидеть, ни записать в правый столбец, потому что оно возникает не от местности, а от того, что по местности прошли, и возникает один раз.

Бельский, которому я это сказал, стоя мокрый до подбородка, выслушал и предложил единственное, что оставалось: класть новый настил поверх разбитого.

Мы посчитали вместе, на мокром листе, карандашом.

На разбитые двести шестьдесят саженей, при четырёх линиях, требовалось восемь тысяч триста двадцать жердей.

У нас оставалось триста двадцать.

Десять саженей против двухсот шестидесяти.

— Десять саженей, — повторил Бельский и стал смотреть в сторону, где в двух верстах от нас стояли вырубленные ещё австрийцами леса.

За мною в тот день не числилось ни одной ошибки.

Провод работал. Вешки стояли там, где я их поставил. Настил держал и держит до сих пор. Счёт вёлся до последней минуты, и я знаю поимённо, кто вошёл в воду и в какую минуту. Подноска шла пятью сменами по часам, и в двух сменах из пяти люди пошли туда, куда их не посылали.

И вся эта работа к девяти часам утра обслуживала дорогу, которой больше не было.

Мы делали её честно до вечера.

К одиннадцати я развернул подноску назад — не вперёд, а назад: раненых из воды.

К часу поставили две новые нитки вешек южнее, по нетронутому.

Ставили их днём, на виду, тремя партиями по девять человек, и германец бил по ним, не торопясь, по одному разрыву в минуту, как бьют по работе, когда работа мешает.

Из двадцати семи вернулось девятнадцать.

По этим двум ниткам ушла к тому берегу четвёртая рота — сто десять человек, дошло семьдесят, — и в час дня это считалось у нас удачей, потому что накануне то же расстояние стоило дороже.

Вёл её штабс-капитан, фамилии которого я не спросил и уже не спрошу.

Он подошёл ко мне перед входом в воду и задал единственный вопрос: которая из двух ниток вернее.

Я ответил: южная. Ответил не наугад — южную ставил Шадрин, а северную вторая партия, и у Шадрина за две ночи не сбилась ни одна вешка.