Прапорщик 1914: Прорыв (СИ) - Тереньтьев Михаил - Страница 26

Блиндажей в узле было два, оба германские, оба в три наката.

Ковтун начал третий, в четыре, и на вопрос, откуда возьмёт брёвна, ответил, что возьмёт их из второго — то есть разберёт хороший блиндаж, чтобы сделать один лучший.

Я разрешил. После жалел дважды и оба раза был неправ.

Германец в эти двое суток не бомбардировал. Германец ходил.

Ходил он не так, как ходят перед атакой, и не так, как ходят за пленным.

Перед атакой поиск идёт к проволоке и режет её или щупает, где резано. За пленным идут к самому окопу и лежат у бруствера, дожидаясь одиночного.

Эти делали третье.

Они обходили нас по дуге, держась в двадцати-тридцати шагах, и обходили не по всей длине, а по трём местам, всякий раз по одним и тем же.

Пятого ночью его поиск подходил к нам дважды: раз слева, к левому углу, раз справа, к тому месту, где наш ход спускается в лощину.

Шестого ночью — трижды.

Ни один из этих поисков не пытался войти в узел. Ни один не резал проволоку. Ни один не бросил ни одной гранаты.

Шадрин доложил об этом на рассвете шестого, и доложил так, что я сперва не поверил.

Не поверил я по причине, в которой стыдно признаваться и о которой стоит написать именно поэтому.

Я не поверил. Германца я привык считать сильным и предсказуемым; мысль, что он в свою очередь строит на мне, в этот порядок не помещалась.

В третьем часу ночи Шадрин показал то, что не помещалось.

— Они не к нам ходят, ваше высокоблагородие. Они ходы смотрят.

— Какие ходы?

— Наши. Те, по которым мы гранаты носим. — Он присел на корточки и стал чертить прутиком по земле. — Вот наш ход от третьего плацдарма. Вот второй, от воронки. Вчера один сидел вот здесь, у поворота второго, часа полтора. Ничего не делал. Лежал и слушал.

— Может, заблудился.

— Двое суток подряд не блудят, — сказал Шадрин.

Я велел проверить ещё одну ночь и в ту ночь пошёл сам, чего не делал с двадцать второго мая.

Мы пролежали у второго хода четыре часа, и в третьем часу германский поиск пришёл.

Их было трое. Они прошли вдоль нашего хода снаружи, шагах в двадцати, не приближаясь и не подавая знака, и один из них остановился ровно у того места, где наш ход делает поворот и где у нас, по десятому пункту, стоит место сбора.

Он постоял там с минуту.

Потом они ушли обратно.

Я лежал в трёх саженях и смотрел на человека, который стоял и запоминал мой порядок, — и в эту минуту вспомнил не карту и не расписание, а семнадцать страниц клеёнчатой книжки, вынутой из блиндажа четвёртого числа.

Первые двенадцать пунктов. Слово в слово. Прочитано и отправлено выше.

Отправлено — и вернулось обратно.

Не в виде бумаги. В виде троих, которые ходят по ночам смотреть, где у нас места сбора.

Утром шестого я послал донесение в корпус.

Написал коротко: наблюдением установлено, что противник ведёт систематическую разведку не заграждения и не гарнизона, а внутреннего распорядка позиции — ходов подноски, мест сбора, времени смены; прошу считать наш порядок на этом участке известным неприятелю.

Слово «прошу» я в тот раз всё-таки написал, потому что счётом тут было ничего не доказать: у меня было три ночи наблюдения и ни одного пленного.

Ответа не пришло, и я его не ждал: такая бумага доходит до человека, который может по ней распорядиться, дней за пять.

У меня их не было.

Ночью на седьмое я собрал Турова, Ковтуна, Зотова, Михеева и Тарабрина, и мы просидели над этим до третьего часа.

Задача была простая по формулировке и невозможная по существу: изменить порядок, который люди учили четыре месяца, за одну ночь.

Начали с того, что я велел каждому назвать, что в нашем порядке видно снаружи.

Список вышел длинный.

Места сбора видно: к ним ведут тропы, а тропа за неделю выбивается до глины.

Цепи подноски видно: по ним ходят с грузом, и ходят чаще всего.

Смену видно — мы её делаем в одно время, изо дня в день.

Машины видно, потому что мы их не переставляем, дорожа готовой площадкой.

И начальника видно — к нему бегают.

— Что можем переменить за ночь? — спросил я.

Ковтун сказал: тропы. Он берётся за ночь пробить две новые, ложные, и разбросать по ним ветошь, чтоб выглядели хожеными.

Зотов сказал: машины. Обе можно снять и поставить на новые места до рассвета, хотя площадки будут хуже.

Туров сказал: места сбора. Их можно назначить другие, но это придётся вбивать людям по одному, и к утру половина всё равно побежит к старым, потому что учили четыре месяца.

Тарабрин сказал: цепи подноски. Их менять нельзя — ходов всего два, третьего нет и рыть некогда.

Михеев не сказал ничего. Он сидел и считал, и когда я его спросил, он ответил тем, чем отвечает всегда.

— Сто восемьдесят четыре человека в строю, ваше высокоблагородие. Ежели ночью переставлять всё разом, к утру половина не будет знать, куда бежать.

Михеев положил карандаш поперёк списка. До рассвета оставалось меньше пяти часов. За это время можно было переменить всё на бумаге или две-три вещи в людях.

Тропы — переменить. Машины — переставить. Места сбора — назначить новые, но старые не запрещать, а поставить у старых по два человека с гранатами.

Цепи подноски оставить как есть, потому что деваться некуда.

Сверх того я приказал одну вещь, которая ничего не стоила и которая одна из всего списка сработала полностью.

Двадцатую дощечку — ту, с эстафетой, — сняли, а вместо неё повесили новую, и на ней Тарабрин написал три строки, продиктованные мною слово в слово:

«Порядок знает и он. Гляди, где тебя ждут».

Люди прочли её ночью, при фонаре, и не поняли.

Туров начал не с дощечки. Он поднял первую смену и повёл её к новой воронке, назначенной вместо старого места сбора.

— При огне куда?

— Ко второму повороту, господин поручик.

— Уже нет. Сюда.

Люди смотрели на новую воронку, потом на него. В старой были нары в боковой нише, котёл с водой и связка запасных лопат. В новой стояла вода по щиколотку и пахло свежевырытой глиной. Назвать её местом сбора было можно; поверить — труднее.

Туров заставил каждого войти, коснуться ладонью откоса и выйти другой стороной. Тарабрин ставил против фамилии чёрточку. На одиннадцатом человеке Туров попробовал объяснять только словами, но следующий, разбуженный через десять минут, снова показал в сторону старого поворота. Тогда повёл ногами и больше не сокращал.

Сорока взял вторую смену. Он не стал говорить про разведку и книжку.

— Германец нашу старую яму уже себе в тетрадь занёс, — сообщил он. — Кто туда побежит, того он примет за грамотного и выдаст каждому по снаряду. А мы нынче люди тёмные. Ходим в новую.

Молодые засмеялись. Старые сняли с крючьев сумки и перенесли их в новую воронку. Когда предметы переехали, место стало настоящим быстрее, чем от приказа.

К половине третьего Тарабрин принёс список. Возле двадцати фамилий стояли две чёрточки: эти не только дошли, но и без подсказки вернулись к новому месту из разных концов узла. Возле остальных была одна.

— Ещё раз вести? — спросил Туров.

До рассвета оставалось полтора часа. Надо было успеть снять машины и натаскать ветошь на ложные тропы.

— Некогда. Идите дальше.

Список с двадцатью двойными чёрточками остался у Тарабрина.

Утром поняли все.

К четырём часам утра всё, что было решено, сделали — кроме последнего.

Ковтун со своими пробил две ложные тропы и разбросал по ним ветошь и обрывки мешков. Зотов снял обе машины и поставил их на новые места, худшие, но не отмеченные ничем. Туров обошёл людей по одному и вбил новые места сбора — обошёл всех сто восемьдесят четыре человека за три часа, и я так и не понял, когда он в ту ночь спал.

Цепи подноски остались прежними. Других ходов не было.

По ним он и ударил.

Германец начал в пять сорок.